пора зимы, предшествующая весне

1. Возвращаться пришлось поздним вечером. Это был самый бесполезный визит к «специалисту» на её памяти, и ей не было жаль денег или времени — только заново и без причины раскрывшихся ран. Таксист привёз её не к тому дому, и она не сразу нашла в себе силы сказать ему это. Фонарь над подъездом давно не светил, и Павлова всхлипнула, словно тот стал последней соломинкой, переломившей ей спину. Нет, этой соломинкой был её Гена. Который был жив, поправлялся, который сейчас её ждал. Он был прямо в окне и смотрел на неё из квартиры, он был там в порядке, в тепле, он был бодр и, наверное, счастлив. А ей было холодно, даже в июне — по-зимнему. Справится? Да, несомненно. Сотрёт эти слёзы, и… — Ну наконец-то, — она уловила, как он её поцеловал, но никак не откликнулась. — Надо же было идти туда после работы… Так поздно вернулась. Ну что, Ир? — Кривицкий всё вглядывался ей в глаза, будто в них вообще что-то было. — Каков… результат? — Ничего, — соврала она. Или, скорее, ответила то, во что верила. Бред о «диагнозе» надо забыть, эта женщина некомпетентна и профнепригодна. Какие-то пару минут разговора, и… — Стресс и усталость. Ты знаешь, что было зимой, Гена. Нервы шалят, — усмехнулась. — Тебе нужен отдых? — нахмурился тот, не совсем приняв сказанное. — Может, снова попробовать, только к другому психологу? Просто… с весны ты сама не своя. Я волнуюсь. — А ты не волнуйся, — она невесомо прижалась к чужому плечу. Так, без этого острого взгляда, ещё можно было вздохнуть. — Всё в порядке. У нас скоро отпуск. Как Маша? — А что она? Заново смотрит на мир, как ребёнок, работает на удалёнке и… Ир, ты уверена?.. — Правда, Ген. Главное, чтобы ты больше меня не пугал. Ты же знаешь, что я тебя очень люблю? Разве можно сказать ему главную истину собственной жизни и этим — солгать? И в объятиях самого близкого и дорогого на всём белом свете почувствовать, что тебе стало сложнее, чем быть в одиночестве? — Я тебя тоже люблю, Ириш. 2. — Маш, ты звони нам, пожалуйста. Как долетишь, как доедешь, как… — Я поняла, пап, — ответила дочка со смехом. — Ну, дай обниму вас… Ирина Алексеевна! Папина дочка. Роднее и нет никого, правда? Гена прощал ей любые заскоки характера и защищал, будто в детстве. Она обещала приехать к ним — как-нибудь скоро и, может быть, с братом. Идиллия. И ни малейшего повода быть раздражённой, так? — Что-то мы… не в настроении? — Гена мгновенно прочёл это, только взглянув на неё, когда Маша уже улетела. Они провожали её, как родители, то есть родитель и… Это могла быть семья. Их, одна на двоих, а не только Кривицкого. Но не случилось. С её стороны все давно разругались друг с другом, Артём позвонил один раз за полгода, а Павлов пропал, как и не было. — Да, Гена, — ей оставалось съязвить, если муж, опоздавший на тридцать пять лет, даже не понимал, что не так. — Так и ты улетал, помнишь? И не вернулся. — Совсем не в Америку, смею заметить, — Кривицкий растерянно хмыкнул. — Тебе самолёты об этом напомнили? — Я вообще это не забываю, — отрезала и отшатнулась. Теперь он смотрел на неё как на нечто диковинное, со второй головой или пятой ногой. И слегка уязвлённо, подумайте! — Ир, почему ты так… Ладно, пойдём-ка отсюда. Вернёмся домой… Дай мне руку. У них, между ними всё было как раньше — она это знала. А что было раньше? Внутри что-то перевернулось. Вскипело. Он, может быть, думал, она не в себе? — Я сама, ладно? — с тем же сарказмом и не дожидаясь его, зашагала вперёд. Под конец октября было холодно и неуютно. Бессонно, безрадостно, мокро и сыро. 3. — Ирина Алексеевна, мне очень жаль, — сообщили ей. Брагин. — Его больше нет, — повторил Пастухов. — Вы немного совсем не успели, но… — Поздно, — безжалостно, прямолинейно. Тамара, дочь Брагина, с куклой в руках и болтая ногами, смотрела по-взрослому, даже цинично. — Не надо его больше звать. Он ушёл, потому что хотел. — Просто вы нездоровы, — затем появилась та самая женщина: эта психолог с обманчиво ласковым взглядом и голосом. — Вы в отрицании смерти того, на ком строится вся ваша жизнь. Вы представили, что он живой, и действительно верите в это. Потом будут гнев и депрессия. — Го-оре какое! — завыла Фаина. — Ирина Алексеевна, я прилетела… Что с папой? — кричала ей Маша. — А я говорил: это сердце — как мина в груди у него. Вот и разорвалась, — объявил ей Полонский. — Когда будут похороны? — Куликов. — Что, Кривицкий ко мне на тот свет? — из глубин её памяти заговорил с ней Алеников. — А, снова будешь одна, Ира? — Павлов. — Я думаю, ты заслужила, — Артём. — Не любила меня больше денег, квартиры и этого Гены. — Я должен был раньше добраться до вас, я… простите, что… — Лёшка не смог сдержать слёз и обнял её. Холодно. Ей было жутко и холодно. — Ира? — позвал её Гена. — С тобой всё нормально? Нормально? Она не могла его видеть от слёз и коснулась на ощупь. Реальность? Кошмар? — Гена… — Вот он я, всё хорошо, — зашептали ей на ухо. — Ты задремала — совсем извела себя. И закричала. — Ты спал? Я… прости, — мозг ещё не очнулся, язык заплетался; она обнаружила стол, весь усеянный ворохом смятых бумаг, и зажжённую лампу. Возилась с отчётами и не хотела ложиться, боясь, что вот этот вот сон повторится, но так и случилось, едва она только прикрыла глаза. А вдобавок от согнутой позы болела спина. Её стадия «бодрости» кончилась где-то как с пару недель, и ночами не спать больше не получалось… — Пойдём со мной. Вместе уснём, ладно? В горле стоял комок слёз, даже крика, который не мог ни ослабнуть, ни выплеснуться. Почти год как застрял, разрастался, мешал ей дышать. За окном выл декабрьский снег. — Не могу, я… — она проглотила слова о своём состоянии. Вдруг его сердце опять остановится. — Я не закончила. Столько работы… Проверка у нас, министерская. Мне нужен кофе, и… «Буду в порядке. Всегда была». 4. — Что значит ты опять будешь работать? Кривицкий вздохнул, потрепав Джорджа по голове, и вернул ей такой же упрямый, настойчивый взгляд. Разговор обещал быть не самым простым. — Ну сама посуди: на дворе уже март. Прошёл год, как я… Год, понимаешь? Я восстановился, и даже сверх меры, я в полном порядке, и эти онлайн-консультации… Я не могу больше. Я не могу сидеть дома. Я не инвалид, не больной, так что… можешь считать, что я ставлю тебя перед фактом. Она разозлённо смахнула упавшую на лицо прядь: — Ты же знаешь, что я никогда не приму тебя, правда? Ты просто не сможешь работать у нас в отделении. — Значит, устроюсь не в Склиф. Есть другие больницы, есть частные клиники… — Может, обратно в Израиль? Чего мелочиться? — Ир, не передёргивай! Я не могу сложа руки сидеть в этих четырёх стенах и ждать твоего возвращения до конца дней. Я хочу полноценно работать. В конце концов, я могу сам принять это решение. Я говорил тебе раньше, и ты хорошо это помнишь. Ну да. Ещё в августе. И в ноябре. И… Но Гена как будто не знал, что с ним было, хотя ему всё рассказали. Точнее, не так: он не знал, что с ней было. И что она просто не выдержит этого снова. — Когда ты был в коме, я… — в горле опять стало горько. И трудно продолжить. — Все думали, ты умираешь. Я… тоже так… просто не верила. Но ведь умом понимала, что… — то, что её беспокоило, мучило день ото дня, даже не собиралось в слова. «Даже прямо сейчас, когда ты со мной рядом, мне страшно, что что-то случится». — Ир, я это знаю. Ты верила, что я очнусь, как никто. «Я хочу, чтобы ты мне помог, потому что все месяцы, весь этот год я… мне плохо, и я не смогу опять переживать… ещё больше». — Но нужно жить дальше, когда всё наладилось. Это давно позади. «Для тебя — позади, Гена. Ты очень быстро окреп. А я будто осталась там, и после этого… вся наша жизнь пошла мимо меня, параллельно. И если бы я была в силах так просто жить дальше, то я бы жила». — Если ты меня примешь обратно, то я буду рядом. И так будет лучше всего — чтобы мы были рядом. Она ничего не сказала. Закрыла глаза. Злость с тревогой смешались в одно, ей хотелось рыдать, наорать на него или… секса. Да, верно: последнего больше всего. Она села к нему на колени. Кривицкий моргнул, но обнял её и угадал, что к чему, спустя долю мгновения. — Мы не закончили, — предупредил, прикоснувшись к ней там, где она изогнулась. Ладонь опустилась на грудь, и она застонала, не сдерживаясь, притираясь теснее. Одежда мешала. — Так резко, Ир? — он усмехнулся. — Без слов, ладно? Просто… раздень меня. «Дай мне почувствовать в полную силу. Хотя бы недолго». — Конечно, мадам. Как прикажете. Сняв с неё без исключения всё и спускаясь губами по коже, он, как было велено, больше с ней не говорил. 5. Новым летом случилось несчастье: оставшись в своём кабинете один, от сердечного приступа умер Полонский. Мгновенно и без предпосылок — как Инна потом говорила, он даже не жаловался. И обследовался, как и все. То есть всё было в норме. Спасти не успели. По Склифу поднялся нешуточный переполох. Уже через день Павлова стала и.о. — министерство так распорядилось. Ещё через день она въехала в ставший пустым кабинет и влилась в эту некогда очень желанную должность за несколько суток. Она не спала — не могла, не хотела, — она не всегда возвращалась домой, потому что не видела смысла, она исполняла обязанности так, как если бы делала это уже много лет. Под её руководством Склиф снова работал: уверенно, слаженно и без проблем, как часы. — Можно? — Гена нашёл её в новом пристанище. Всё-таки вышел в апреле — они ещё несколько раз поругались, но он непреклонен был выйти куда-нибудь, в Склиф или нет. Он работал в приёмном, пока она не убедилась, что, кажется, с ним всё в порядке. Насколько могло быть в порядке. — Входи, — улыбнулась ему. — Ты по делу? — Боюсь, что без дела к тебе не пропустят, — вернул он ей тот же шутливый, расслабленный тон. Словно ничего не было: ни его комы, ни этого сложного года. — Ведь ты же начальница. Как и хотела. — Сейчас — и не думала. Раньше, — призналась она. — Но я справлюсь, и не сомневайся. Я правда смогу быть здесь, руководить, я прекрасно себя в этом чувствую, и у меня всё получится. Так что они не ошиблись. — О чём ты сейчас говоришь? Об и.о. или?.. — Нет, они скоро назначат меня уже официально. Буквально на днях надо быть в министерстве. Я знаю, что это случится, я знаю, что так будет лучше: я больше не буду зависеть от главного. Я же сама теперь главная, — в эти последние несколько дней настроение было весёлым, приподнятым, бодрым. Она не ждала повышения, но дождалась его и была рада, впервые за долгое время практически счастлива. Может, давно уже стоило переключиться и перестать жить одним прошлым. — Ты только представь, что никто над тобой не стоит, не командует, как тебе руководить, как работать… — Зато с тебя спросят за всё, что случится не только в твоём отделении — в целой больнице. И переработки — они уже есть, ты опять не вернулась домой ночевать! И… — Ты хочешь сказать, что не рад? — подняла она взгляд и сощурилась. Гена пошёл на попятную: — Нет, почему же, я… рад, что ты рада. Я рад за тебя, — обошёл её стол, поймал руку и притянул к сердцу. — Я просто хочу, чтобы ты отдыхала. Она поднялась и шагнула вперёд в столь знакомом им танце: как раньше, в другом кабинете, где ныне заведовал Лазарев. Гена, как раньше, обнял её, чтобы вести. — Всё в порядке, — заверила, и на душе в первый раз после комы действительно стало легко. Спустя долю мгновения он её поцеловал. 6. — Ир… Ириш? Просыпайся. Будильник звенел, ты не слышала? Месяц спустя её силы иссякли. Вчера была встреча с чиновником — то есть должна была быть: она напрочь забыла о ней и не вспомнила, даже когда тот связался с ней, дёрганый и недовольный. Вчера же была операция, где она грубо ошиблась и женщину чудом спасли. Тогда Брагин увёл её и расспросил обо всём; заключил, что ей нужен хотя бы отгул. Лучше отпуск. Вчера же — день был отвратительно длинный и сам по себе отвратительный — Гена повышенным тоном сказал ей поужинать с ним (она несколько раз пропускала): мол, ей это нужно, пускай она даже не хочет. Он не представлял, да? Во рту стоял ком, от еды начинало тошнить, и хотелось куда-нибудь спрятаться. Не выходить. Она долго смотрела вглубь зеркала, слабо себя узнавая: всё та же, но… кто-то другой. Если вслушиваться в тишину, в голове станет шумно. Вернуться к нему — ещё хуже. Она его… любит, конечно. Но больше не знает, как… как это чувствовать. — Ира! Тебе нездоровится? — заговорил он опять, ещё ближе. На лоб опустилось тепло. Гена перевернул её, слабо провёл вдоль лица своей мягкой ладонью. «Не надо». — Я… встану сейчас. Всё нормально. — Я знаю, что ты устаёшь, — тихо проговорил он ей. Сел совсем рядом. Под веками жгло, ей хотелось свернуться в клубок и заплакать. Остаться одной, чтобы не объяснять это. Не было… явной причины, она и сама не могла понять, что с ней такое. Всего лишь ещё один день, когда грустно. — Давай никуда не пойдём, м? Ты главная, можешь так распорядиться. Побудем вдвоём, вместе с Джорджиком. — Не беспокойся, — она улыбнулась, насколько могла, и открыла глаза. Если он и увидел в них блеск, ничего не сказал; только ждал и держал её за руку. — Видишь? — решительно встала, прижалась к нему на секунду. Ушла умываться — и заперлась в ванной. Зажала ладонями рот, чтобы он не услышал. Бесшумно осела под дверь. Слёзы без остановки текли, будто что-то случилось, но всё было так же, как раньше. Она попыталась прийти в себя и успокоиться, не разрыдаться вконец, только руки тряслись. Не сдержавшись, нельзя было остановиться. И самое страшное — не было повода. Значит, она может просто сломаться в любую секунду? Она потеряла счёт времени. Щёки, глаза стали красными и пошли пятнами: зеркало не было к ней благосклонно. В конце концов выдохнула и вдохнула, толкнула дверь, выглянула — Гена тут же подался навстречу, но как-то услышал, о чём она мысленно, только беспомощным взглядом, просила. Опять ничего не сказал. Кроме: — Завтрак готов. Если… я тебя жду. Прошептала, от новых слёз в горле боясь говорить в полный голос: — Спасибо. Но снова почти не поела. 7. Конечно, её проницательный Гена пытался с ней поговорить. Сентябрь только раскидывал жёлтые листья по набережной, где они по привычке гуляли — но в этот раз наедине. Джорджик спал. А она всё пыталась их пересчитать — эти мокрые и потемневшие листья. Как дни. Тридцать, сорок… Три месяца, как она выбралась к самой вершине карьеры. Главврач НИИ с мировым именем. Новая жизнь, верно? Сто, сто пятнадцать… Пять месяцев Гена опять на работе. Не жалуется, и она ему верит. По виду — здоров, даже с кардиовертером-дефибриллятором около сердца. Который прослужит… лет семь или… до десяти. По статистике. Двести листочков… А год и семь месяцев — вот сколько времени стало сейчас между ними и самым ужасным кошмаром на свете. Тем приступом, той операцией, той затянувшейся комой, когда Гена мог умереть. Все смирились, пытались её подготовить. И всё как вчера, хотя… Год и семь месяцев. — Ира? — М? — Что у тебя в голове? — Гена взял её под руку. Знал ли он — самую малость? — Я думаю. Думаю, сколько ещё пройдёт лет, пока… — Что? — он поймал её взгляд и мгновенно нахмурился. — Что должно произойти? — Батарея износится. Будет ещё операция, правда же? «Чтобы твоё сердце билось и билось. Давно не твоё и уже не без помощи — чтобы оно просто было». — Не думай об этом, пожалуйста, — как-то с усилием выдохнул он. — Ир, я… Всё хорошо. Ты сама это знаешь, на прошлой неделе мы были у доктора. Я бы хотел узнать, что происходит с тобой. — Что со мной происходит? — пришлось резко выдернуть руку: за долю секунды ей стало совсем неуютно. Когда он пытался сюда подобраться, копнуть вглубь её состояния, ей становилось разбито и пусто. Несчастно. Она не могла ничего объяснить, а иначе — бессмысленно и говорить. Это… стресс и усталость. Один человек уже как-то пытался отправить её… лучше не вспоминать. И чем больше ты смотришь внутрь собственной боли, тем хуже. Но это неважно. Пройдёт — потому что всегда проходило. У каждого есть нехорошие дни, а взамен им придут продуктивные. Если ты пережил что-то тяжёлое — этого не избежать. — Ты была у психолога, помнишь? Тем летом. Выходит, она ничего не заметила, просто сказала, что?.. — Ты сомневаешься? — атаковать, чтобы спрятаться. Быть защищённой в том коконе из недомолвок, который плетёшь, потому что так надо. Так лучше, ему и тебе. Ты не знаешь, как без него жить. — То есть я от тебя что-то скрыла, да? «Я считаю, что вам нужно обратиться к психиатру». — Я не говорю, что ты… Я тебе верю. Я просто пытаюсь понять. — А не надо меня понимать, Гена! Ты у нас кто? У тебя другой профиль. Хирург. Вот и будь им, пока ещё можешь. — Ир… — Хватит. Она всякий раз уходила от этих его «разговоров». Когда он смотрел на неё с беспокойством, то не обращала внимания — или искала внимания мужа совсем по-другому. Октябрь спустя год после проводов Маши в Америку был вполне сносным: она научилась справляться с плохими периодами, больше не доходя до внезапных истерик. Болезни — депрессии — не было, это она понимала как врач. Временами её ничего не тревожило — то есть тревожило, всё не могло быть безоблачно, просто… как раньше. И жизнь продолжалась. — Спасибо всем за операцию. — Ир, погоди, — Гена еле поймал её: ей нужно было спешить, и она быстрым шагом шла к лифту. Дела главврача не стояли на месте. — Ну что? — обернулась, когда её всё-таки остановили. — Куда ты летишь? — Возвращаюсь. Я главная, если ты это забыл. — Я с тобой, — наконец тот смирился. Вошёл вместе с ней внутрь лифта. Когда лифт сменился её кабинетом, Кривицкий продолжил ещё неоконченное: — Ты сегодня была у нас на операциях дважды. — Какой наблюдательный, — фыркнула. — Если я освобожусь, приду снова. Ты сам знаешь, что надо делать в таких ситуациях. Столько людей пострадало, а рук не хватает. У Лазарева опять что-то семейное. Кто там его заместитель, Волошин? Фактически вы сейчас без руководства. Поэтому, Гена, я вас контролирую, прямо как в старые добрые. — То есть ты… дай перечислю. Заведуешь целой больницей, присматриваешь за «родным» отделением, ездишь в своё министерство — и несколько раз в тот же день оперируешь? — Это работа, — она закатила глаза. — Я способна на всё это, что ты сказал. А ещё я считаю, что на своём месте я лучше… да, лучше, чем все, кого помню здесь главными. Помню, Покровский сидел в этом кресле и не понимал, как у нас всё реально устроено. А до него тут была Нарочинская, и у неё было наоборот. Первоклассный хирург, но не руководитель. Полонский не очень сходился с людьми, а начальнику надо уметь это делать. Ещё один был безразличен ко многим вопросам… — А ты слишком много берёшь на себя, — он послушал её и опять завёл ту же шарманку. — Весь день на ногах, не присядешь, хотя у тебя, если ты вообще это помнишь, спина. — Значит, поговорим о здоровье? — парировала с очевидным намёком. — Я буду работать здесь, сколько должна. И, как видишь, сейчас всё прекрасно. Она ничего не скрывала: в течение осени всё так и было. Они отпраздновали шестьдесят четвёртый день рождения Гены в настоящем семейном кругу: Маша, как обещала, прилетела его поздравить, а Лёшка наконец выбрался из своих джунглей и много чего рассказал (оказывается, он не мог приехать, когда Гена был в коме, потому что его укусил какой-то дикий зверь, начались осложнения, и, конечно, он это скрывал. «Папа там умирал из-за сердца, а я должен был вам признаться, что по-идиотски и сам чуть не умер? Я знаю, дурак. Виноват. Маша тоже не знала, но мы с ней общались, и…» — через мгновение он получил от сестры подзатыльник. «Ты бестолочь, Алекс», — отрезала Маша, но Гена вздохнул и обнял его). Ей пришло в голову что-то простое и ясное: что бы там ни было в прошлом, сейчас — навсегда — они четверо были семьёй и родными людьми друг для друга. 8. А новой зимой, в один день января, её самый ужасный страх снова вернулся, сломав всю стабильность, защиту, всю жизнь — за секунду. Почти как два года назад, к ней ворвались, едва постучав: — Извините… Ирина Алексеевна? — Да? Что такое? — лицо секретарши, встревоженное, сразу насторожило. — Геннадий Ильич… — только эти два слова: она не успела хоть что-то добавить. Всё было понятно. Жестоко и опустошающе. — Плохо? — и голос не слушался. Руки тряслись, и дышать было нечем. И ей оставалось бежать к нему, где бы он ни был. Плевать, что в боку закололо, а сердце сходило с ума вместе с ней. Слёзы не прекращались, мешая смотреть. Она даже споткнулась, столкнулась с коллегами — кто-то поймал её. Гена… он там умирал? — Стойте! Стойте, дышите. — Олег, где?.. — Он здесь. В ординаторской, — Брагин махнул рукой в сторону двери. Она добежала сюда по ступенькам и по коридорам за пару минут, а в сознании билось навязчивое: слишком поздно. Она не увидела. Недоглядела. И всё повторяется. Гена не дышит? Опять фибрилляция? Реанимируют? — …и отдыхает, вы слышите? С ним всё нормально. Успела сказать только: — Нет. Ненормально, — и всё, что ещё могла видеть и слышать вокруг, будто выключили. Или, может быть, это она — умирала? Всё было в тумане. И до тошноты. Голова бесконтрольно кружилась. Она не могла больше пошевелиться. Все мысли исчезли. Нельзя было их удержать. Она даже не осознавала, где… где она. Всё онемело. Вдохнуть никак не получалось. — Я здесь. Ира? Всё хорошо. Что мне сделать? Она его знала. Единственный голос, который… узнала бы, даже когда провалилась в беспамятство. — Поговорите с ней, — кто-то другой. — Нужно восстановить ощущения. — Ты меня слышишь? Кивнула. — А что ты ещё сейчас слышишь? Он был бесконечно родным, этот голос. Любила его… больше жизни. Вздохнула, задумавшись. — Ты. Твоё сердце, — оно было рядом и билось. Её… замедлялось. — Ген? — Ир, посмотри на меня. Темнота в глазах стала рассеиваться. Она снова могла что-то видеть. Сидела на мягкой поверхности. Гена держал её за руку. — Что с тобой было? — спросила незнающим, непонимающим шёпотом. «Что со мной было?» — Похоже, давление. Мы шесть часов оперировали, и я… мне стало нехорошо. Я ушёл отдохнуть, вот и всё. Это не было никаким приступом. — А, то есть можно вздохнуть облегчённо? — съязвила и всхлипнула. Гена прижал её ближе: — Ну я ведь не молод. И мне стало лучше, когда я прилёг. Не волнуйся, меня осмотрели и, видимо, сразу тебе сообщили. — Я думала, ты умираешь, — призналась она в чём-то самом невысказанном, сокровенном, поскольку скрывать это не было сил. Слёзы встали у горла горячим комком. — Ты потом перестала на нас реагировать. Я за тебя испугался. — Не… — только начав, замолчала. «Не надо?» Однако такое нельзя контролировать, как ни старайся. Когда в голове только шум, а в глазах — только пятна, и даже твой страх начинает терять очертания вместе с сознанием. Гена легонько коснулся губами виска. Он молчал, дожидаясь, пока она вытрет лицо и вдохнёт полной грудью. — Я знаю, что… что-то не так. Только не закрывайся, пожалуйста. Это ведь длится уже много времени. Даже когда тебе кажется, что всё прошло. Ир, я очень хочу тебе как-то помочь. Ты уверена, что разберёшься и справишься, ты не готова меня волновать, ты боишься, и я это знаю. Но так я волнуюсь гораздо сильнее. Я вижу, я чувствую, если угодно. Скажи мне хоть что-нибудь. Мы же семья. Она не могла больше. И Гена был прав: каждый раз был период, когда это всё проходило. Когда наконец становилось спокойно ли, радостно ли, оживлённо. Она не могла больше быть с этим наедине, потому что… сейчас стало страшно. И это была не внезапная, необъяснимая паника вплоть до того, что она отключилась, — скорее последняя капля. — Ты прав, что я… — ей тяжело было это сказать. Мысли вязли, слова просто не подбирались. — Когда полтора года… помнишь, ты спрашивал, что у меня тогда было с психологом? Гена кивнул, чтобы не прерывать её. Только смотрел и смотрел. — Я тебе не сказала, — она опять стёрла слезу, и другую, и… это так напоминало тот странный, бессмысленный летний визит. Как тогда, она снова должна была выставить всю себя на обозрение. С Геной ей было и легче, и в чём-то страшнее. — И этот психолог… она меня выслушала… и потом предложила пойти к… психиатру, — последние несколько слов уже выдавила через сопротивление. Прятала взгляд, просто не в состоянии видеть реакцию. То же волнение? Злость, что она соврала ему? — Что-то конкретное? — тихо спросил родной голос. — Она что-то предположила? — Ну да, — она даже ему усмехнулась, хотя, признаваясь, сама понимала, что всё это время оно постоянно болело внутри. — Биполярное… как там его называют? Вот этот вот маниакальный… — Я знаю, — он остановил её. Нет, она не могла ждать, что он скажет. — А что к нам так долго никто не заходит? Врачи же должны иногда уставать и приходят сюда отдыхать, правда? — поторопилась подняться и выйти за дверь ординаторской, где они были одни, только он её не отпустил. Она быстро сдалась и присела обратно, прильнув к нему. — Значит, пойдём туда вместе, — вот так просто не предложил, не спросил, а заверил её в этом. Видимо, это опять был его черёд безоговорочно верить. — Мы справимся. Если мы пережили то, что с нами случилось, то мы обязательно справимся. 9. Это был март — и её день рождения. Если полгода назад рядом с Геной они собрались всей семьёй, то сейчас были только вдвоём. Провели этот праздник без шума, безлюдно. Весна цвела в полную силу: ещё пара дней, и наступит апрель. Пара месяцев выдалась… ошеломляющей. Как её врач ей сказал на каком-то приёме, всегда тяжелее всего — от зимы до весны. В предвесенье ты опустошён и не знаешь, сумеешь ли снова ожить. Уходящей зимой она всё-таки собралась с силами. После этого приступа, который Брагин назвал панической атакой и настоятельно посоветовал обратиться к специалисту (Кривицкий заверил его, что они так и сделают), ей стало хуже. Она не могла нормально есть, стала раздражаться по любому поводу; у неё появились навязчивые мысли, что теперь, после признания, Гена видит её насквозь, и поскольку видит нечто неприглядное, то не сможет любить. Все болезненные воспоминания и плохие предчувствия разом всплыли на поверхность. Она попыталась купить себе антидепрессанты, но Гена буквально поймал её за руку, даже прикрикнул (какие ещё препараты такого характера без назначения!), и в конце концов они вместе пошли к психиатру. Он каждый раз ждал её: преданно, не говоря ничего, когда видел, что сил говорить ей уже не хватало. Она говорила часами — а может быть, ей так казалось, но эти приёмы всегда были долгими, словно вся жизнь проходила туда и обратно. Она говорила; она проходила какие-то тесты; обследовалась, потому что такие симптомы могли иметь место в болезнях другого характера. Но результаты сказали, что мозг был в порядке. Потом психиатр говорил даже с Геной как с близким и самым родным, чтобы сделать картину яснее. В одной из бесед на вопрос, почему столько времени просто ждала и бездействовала, она честно ответила: — Больше всего было страшно, что Гена… что всё повторится. Но мне нужно было самой научиться справляться. Когда была эта авария, очень серьёзная, я тогда думала… жизнь уже кончена. Я никогда не пойду. Или сын — он тогда меня, можно сказать, просто предал. И мне было больно, я… плакала, очень хотела всё как-то наладить, а не получалось. Когда… ну, на тот момент близкий мне человек умер, и я это видела, прямо своими глазами, как вас сейчас вижу, и думала, что только я виновата… мне тоже казалось, что не понимаю, как жить. Для чего теперь жить. Я работать тогда не могла, потому что внимания и концентрации не было, силы всегда на нуле, состояние — хуже уже не придумаешь… — Вы говорите о том, что тогда смогли выдержать это? — Да, именно это. Во всех этих случаях Гена помог мне, фактически спас. И когда мы уже поженились, то всё стало просто прекрасно. Я просто… я очень люблю его, я не могу даже выразить, как. Так что самое страшное — это его потерять. И я пережила этот страх. Да, я знаю, что он наложил отпечаток, что я всегда буду к нему возвращаться. Но Гена потом уже… вылечился, если это так можно назвать. Он вернулся работать. И я… я надеялась, что, как всегда, он спасёт меня, вытащит… Он же меня очень любит. Да, я ему не говорила, боялась, что он будет переживать, но достаточно просто того, что он рядом. Так было не раз, и… — Ирина Алексеевна. — Да? — Мы сейчас говорим о психическом заболевании. Вздрогнула. Непроизвольно. Её психиатр был серьёзным и вдумчивым — не говорил ничего, если не был уверен. Что значило: есть это… заболевание. Было всё время, когда она не позволяла себе и подумать об этом. — Я знаю, вам может казаться иначе, и вы опираетесь на свои чувства. Но даже как врач вы должны понимать, что не вылечитесь, потому что вы любите или вас любят. Любовью нельзя устранить нарушения психики. Это происходит медикаметозно и другими способами, причём не всегда до конца, а положительные эмоции придают мотивации, но не становятся всем, что вам нужно. И даже когда наступали «светлые» фазы, по сути — ремиссия, в дальнейшем у вас возобновлялось чередование двух состояний: депрессии и гипомании. Вы разбираетесь в терминологии? — Да, как-то… в общих чертах. Его голос звучал монотонно и медленно. Она доверяла ему, Гена тоже ему доверял, просто… гораздо легче было бы получить ещё одну физическую травму. Территория психических отклонений, особенно для её поколения, оставалась странной, пугающей и неприятной, в некотором роде «ненормальной». Пусть даже ты врач. — Кроме этого, — продолжал он, — я склонен считать, что ваше последнее потрясение только спровоцировало течение вашей болезни, а не зародило её. Вы ведь сами рассказали о других депрессивных эпизодах, которые случались и раньше, до болезни вашего мужа. Расстройства такого типа не образуются по щелчку — гораздо вероятнее, что мы долгое время не знаем о них. Полагаю, что если вы задумаетесь, то вспомните и свои маниакальные периоды годы назад. В вашем случае они выражены в лёгкой степени. Когда вы были бодры и энергичны, чрезвычайно много работали, часто раздражались и, может быть, совершали неоднозначные или необдуманные поступки, когда для вас не существовало препятствий? Я думаю, вы должны сами ответить на этот вопрос. — Что мне делать? — спросила она, когда этот приём был окончен. А Гена всё так же сидел в коридоре и ждал её, с чем бы она ни вернулась. Её психиатр улыбнулся ей: — Вы уже здесь, это главное. Я назначу вам медикаментозное лечение и психотерапию — не все пациенты с БАР довольны такой комбинацией, но поверьте, что оба метода одинаково важны и помогают по-разному. А ещё вас очень поддерживают, не так ли? Геннадий Ильич постоянно расспрашивает меня, что да как. — Да, он… очень волнуется, — она просто не могла не улыбнуться в ответ. Какой-то тяжёлый узел в груди только что рассосался: наверное, это был страх неизвестности. Страх за себя, слишком незаметный по сравнению со страхом за Гену, но тоже мешающий жить. Быть счастливой. — Спасибо вам. Правда. И вот он был март — и её день рождения. Двадцать девятое. Она в который раз догнала Гену по возрасту: теперь и ей тоже было шестьдесят четыре. Они праздновали даже не в ресторанчике — дома; за окнами что-то цвело, и она не хотела и думать, что было зимой. Это был самый тихий и мирный её день рождения среди последних: когда ей исполнилось шестьдесят два, она только-только чудом пережила тот кошмарный февраль вместе с Геной; на шестидесятый училась ходить после третьей операции на позвоночнике; а когда было пятьдесят девять, она толкнула своего любовника к батарее со смертельным исходом и осталась одна, с тяжёлым осознанием и непомерной виной. Она только теперь как-то собралась с духом и рассказала Гене всё-всё, что держала в себе, — потому что когда в январе наконец-то призналась, что плохо, с души упал камень. Наверное, как её муж, терпеливый, заботливый, самый родной и любимый, он должен был знать обо всём. И что разошлись с Павловым не потому что рассорились и разлюбили — он ей изменял; и что после него ей потом изменили ещё раз: смешнее всего, что в нелепой интрижке, короткой и без обязательств; что в день, когда Гена уехал в Израиль, Алеников в первый раз — это потом повторилось — ударил её. Что однажды она улетела на пол от удара, совсем ненадолго лишившись сознания. Что на том празднике Толик опять к ней полез и был пьяным и злым, что она очень сильно винила себя в его смерти: настолько, что перед аварией он ей мерещился, будучи мёртвым — живой. Рассказала — сама поняла, что увидела галлюцинацию, раз и тогда с её психикой были проблемы. Она рассказала, как первые годы работала в Склифе, включая не слишком хорошие стороны этой работы. Как, даже не сомневаясь, подставила главврача Нарочинскую, и… прочие вещи. Устала рассказывать целую жизнь. Гена слушал её, обнимал и, наверное, был в тихом шоке, но… ей теперь не было страшно. Она наконец-то поверила, что он не станет её осуждать и не будет в ней разочарован, когда в январе, после вскрывшейся лжи, тоже не был, и близко. Когда замолчала — он сжал её руку и поцеловал, а потом сказал: — Я тобой очень горжусь, Ир. — Чего? — среди скрытых, местами совсем некрасивых углов её жизни уж точно бы не нашлось повода, чтобы гордиться. Во многом так наоборот. Может, где-то был повод для жалости… Верно? — И очень люблю тебя. И благодарен за то, что теперь это знаю, — он медленно выдохнул и помрачнел. — И? — спросила она его полушутливо в попытке вернуть настроение. — И, — усмехнулся он, хоть и невесело, и посмотрел на неё своим карим внимательным взглядом, — прости, что я не всегда был… но всегда буду рядом. 10. Два года спустя после первой своей неудачи с психологом — та оказалась права, но её пациентка была не готова над этим работать, — пришлось возвращаться домой поздним вечером. Снова. Фонарь не светил уже несколько лет. Зато Гена был вон он: его силуэт показался в горящем окне. Она лишь на мгновение остановилась, ещё не дойдя до ступенек — подумав о том, позапрошлом июне. Тогда было плохо, потерянно и непонятно, а кроме того, просто страшно. И страх никуда не исчез до сих пор, хотя, может, едва притупился. Но всё же ей было… намного спокойнее, пусть далеко не безоблачно. Впрочем, теперь это воспринималось ценнее любой беззаботности и эйфории. Дверь скрипнула. — Ну наконец-то, — она уловила, как муж её поцеловал, и ответила, но мимолётно. — Ир, я никогда не привыкну, что ты иногда возвращаешься… — он посмотрел на часы на стене; ужаснулся: — Практически ночью. Я не подождал тебя в Склифе… — Всё правильно, ты отдыхал после смены, — разувшись, она потянулась к нему, чтобы снова обнять. — Нам же нужно беречь твоё сердце. — Я знаю, что лучше всего сбережёт моё сердце, — вернул он ей эту беззлобную колкость, — но это тебе не понравится. — Отпуск? — закрыла глаза, чтобы лучше мечталось. — Возьмём его вместе, я это устрою. Куда-нибудь вырвемся. — Что не избавит тебя от работы сверх всякого графика, — стал он ворчать. — Может, как предлагала, уволимся? Вместе, м? — Не-ет, Ген, я только почувствовала под ногами опору. Что знаю о том, что со мной происходит и что с этим делать. И даже когда происходят не лучшие вещи, тебе всё равно уже легче от определённости, правда? А Склиф я не брошу. Родной уже, можно сказать. Гена фыркнул: — Ты неисправима. О чём я с тобой вообще говорю, если ты даже после аварии не прекращала работать. Таблетки пила? — мигом переключился, и голос стал не вопросительным, а непреклонным. — Пила, — закатила глаза. — А сеанс послезавтра. Ты долго ещё будешь спрашивать и проверять мою память? Прошло уже несколько месяцев. — Я же волнуюсь, — с усталой улыбкой вздохнул он. Она это знала: сама без конца за него волновалась, и даже тогда, когда всё было в норме. Наверное, в этом их участь — и главная среди семейных традиций. — А ты не волнуйся, — привычно ответила, пусть и едва в это верила. Тёплая летняя ночь была где-то за дверью. Они больше не говорили друг с другом: спустя четверть часа её после долгого дня сморил сон. Что до Гены — то он, несомненно, был рядом.