Пролог.

Бруклин, 1943 год От лица Веноны Свет прожекторов жарит лицо, как южное солнце в июле, и пот на висках не от волнения — от жары. Но я улыбаюсь. Джульетта не знает, что значит “усталость”. Она живёт каждой секундой, каждой репликой, каждым несчастным вдохом своей трагической любви. А я — я просто играю. Уже в третий раз за неделю. “— Мой единственный враг — мой единственный возлюбленный”, — произношу, глядя в темноту зала. И вдруг — что-то меняется. Тень на третьем ряду. Движение. Необычный контур фигуры. Блеск пряжки на мундире и — смех? Тихий, почти неслышный, но достаточно, чтобы я сбилась на полслова. Его плечо касается плеча низенького блондина рядом — и тот шепчет что-то, усмехаясь уголками рта. Наверное, шутит. Наверное, глупо. Но я снова смотрю в их сторону. Не по роли. Не по плану. “— Ты рано узнала, что значит любовь…” — продолжаю, но голос звучит не так, как обычно. Я вхожу в роль заново, как в холодную воду. И всё равно ощущаю — взгляд на себе. Пронзительный, заинтересованный, неуважительно внимательный. Чёрт бы побрал солдат и их взгляды. От лица Джеймса Барнса — Она в твоём вкусе? — Стив наклоняется ближе, когда актриса на сцене произносит что-то о любви и судьбе. — Она… интересная, — отвечаю, не отрывая взгляда. Он поднимает брови. Обычно всё проще. Обычно я улыбаюсь — и девушки улыбаются в ответ. И всё становится предсказуемо, удобно, мимолётно. Но у неё — другой взгляд. Она не играет Джульетту. Она есть Джульетта. Но при этом в чём-то — неуловимо — сильнее, чем та. Более реальная. Настоящая. — Что, Барнс, попался? — усмехается Стив. Я не отвечаю. Я просто смотрю. И думаю: впервые за долгое время, мне действительно хочется узнать её имя.