ведь, если звёзды зажигают...

— Приняли! — дверь с грохотом врезается в стену, сотрясая хижину. Мэйбл от неожиданности едва не роняет чашку, придерживая норовящую слететь со стола сахарницу. Диппер с широчайшей улыбкой в тридцать два зуба победно машет в воздухе им же помятой бумажкой. Радость в его глазах искрится так, что Мэйбл боится за несчастный документ с тёмной печатью с монограммой директора университета, в который брат не так давно отправлял свои статьи и заявление на поступление. С громким топотом из соседней комнаты выходит дедушка Форд, который, увидев улыбку племянника, тут же подхватывает его воодушевление и сжимает в крепких объятьях. Дядя Стэн опирается плечом на дверной проём, и в его ни на день не постаревших глазах Мэйбл видит гордость. Пасифика поднимается со стула и едва сдерживая нервозность подходит ближе, наманикюренными ногтями забирая бумагу, чтобы лично убедиться в каждой букве, и по её в миг посветлевшему лицу Пайнс понимает, что брат осуществил свою давнюю мечту, ещё даже не переступив порог совершеннолетия. Когда она улыбается в ответ на сияющий взгляд Диппера, Мэйбл думает, что ей всё это снится. Нереалистичность происходящего мелькает на периферии её сознания, хитро ухмыляясь. Словно точно зная, что всё это — просто бредовый сон в сорокоградусной лихорадке. Потому что всё слишком хорошо. Так не бывает. Не бывает такого, чтобы родители совсем не возражали против того, что она не хочет учить математику, не бывает такого, что главный бунтарь школы приносит ей цветы и просит стать его парой на выпускном, не дадут ей корону королевы бала за платье с розами в юбке, сколько бы ночей она на него не убила. Не бывает, чтобы родители отпустили брата в суровое, забытое богом, посреди нигде, под эгиду внезапного родственника, давно вычеркнутого с семейного древа, с двендацатью докторскими, — это вообще возможно? — вместо настаивания на престижном вузе, не бывает, чтобы Диппер отверг признание Венди и стоял с букетом сорванных где-то в лесах веток ели под окнами нового дома Нортвестов, не бывает, чтобы его совершенно безумные — с точки зрения того, кто не переживал Странногедон, конечно же, — статьи приняли, похвалили и напечатали, ещё и предложили учиться в одном из самых престижных вузов. За подобную удачу мало душу продать. Мэйбл смотрит на счастливые лица своей семьи и не верит ничему. Пускай приборы в подвале Форда равномерно трещат сколько им вздумается, она уверена, что что-то здесь не так. Потому что Мэйбл знает, каково это — жить в своих мечтах. Знает, как именно скрипит на зубах сахарный песок рассыпавшейся реальности. Как пахнет воздушный сон, сотканный из иллюзий — лимоном и ложью. Она ходит по городу, заглядывая в знакомые, добрые и любимые лица. Но улыбки на них словно бы нарисованные. Морщины, если приглядеться, почти ненастоящие, слишком правильные, а в глазах время от времени мелькает странная отрешённость. Они машут ей руками с обгоревшей кожей — слишком плавно, слишком неосознанно. Не появилось новых людей, хотя в век желания уйти подальше от суеты все решили смыться из каменных джунглей куда полальше. Мэйбл точно знает, что после Странногедона был проведён глобальный ремонт, но потом она не помнит, чтобы ещё хоть что-то восстанавливали или возводили, хотя, казалось бы, должны были. Время в Гравити Фолз будто бы застывало, если она на него не смотрела. И даже так двигалось с большим трудом. Пайнс по памяти может составить карту города и даже леса вокруг него. Потому что за пять лет, кажется ей, не поменялось абсолютно ничего. В поисках ответов она лезет в архивы города, мило улыбнувшись хмурому библиотекарю. Среди газет и пыли ей удаётся найти старые карты и сверить с теми, что показывает ей интернет в данный момент. И правда: не изменилось почти ничего. Всё те же парки и скверы, те же речки и озёра, те же улицы и шоссе. Последним был прибавлен маленький кусочек земли частного дома. Примерно через полтора года после Странногедона, там кто-то построил дом. Она не рискует стучаться в двери, но всё же прогуливается с Пухлей мимо найденного дома. Он небольшой, но чистый. На дорожке не видны следы от шин, газон ровно подстрижен, аккуратные кусты чайных роз растут за небольшим забором. Мэйбл не видит хозяина, но место выглядит обжитым. За окнами видны шторы, на почтовом ящике нет грязных отпечатков, на входной двери даже какая-то форменная ручка. Ненавязчиво обойдя вокруг, она не замечает ничего необычного. Пока не видит то, что заставляет её в недоумении склонить голову. Треугольное окошко с жёлтыми стёклами под крышей. Таких не делают. Не после Странногедона. Никакого жёлтого и золотого. Никаких треугольников. Это негласные правила, принятые всеми жителями без вопросов. Обходить стороной всё жёлтое — даже растущие у обочины одуванчики. Единственные оставшиеся треугольники — это окно на их чердаке, всякий хлам в поместье Нортвестов и статуя самого Билла в лесу. А теперь это. Треугольное окно с жёлтыми стёклами. В доме, построенном после Странногедона. Она прикидывает масштаб окна и его расположение — ровно на закате оно расстилает по полу жёлтое треугольное полотно. За такое могут и на вилы поднять. Там же, под окном растут жёлтые лютики. Яркие и сочные. И Пайнс не понимает, почему этот дом ещё не горит синим пламенем. Мэйбл уходит ни с чем, оставляя дом с жёлтым окном в покое. Она навещает поляну со статуей на обратном пути, потому что она оказывается недалеко. Камень холодный и потрескавшийся, обросший мхом и лозой. Только здесь она по-настоящему понимает, сколько лет прошло с того самого дня. Пайнс расчищает треугольный монумент и долго сидит рядом, всматриваясь в незрячий камень. Заходящее Солнце покрывает её треугольной тенью, вычерчивая трещины и вмятины. Под ногами Сайфера цветут канареечно-жёлтые лютики. Мэйбл думает, что Билл знал толк в стиле. Пускай этот стиль был с примесью безумия, но всё же весьма интересным. Она никому и никогда об этом не скажет, но, на самом деле, с удовольствием бы побродила по замку кошмаров. И свой жёлтый свитер она не выкинула, как сказала брату, а спрятала глубоко в шкаф и достаёт только в моменты, когда кошмары слишком страшные, чтобы бороться с ними горячим шоколадом и глупыми фильмами. Почему-то в жёлтом свитере она чувствует себя гораздо увереннее на этом поле боя. Иногда ей в таких снах даже чудится, что на нее смотрят глаза. С насмешкой, но какой-то доброй, как смотрят наставники на учеников, когда они делают что-то не совсем правильно, но и не совсем неправильно. Новое, нестандартное решение. Даже чуть гордости, словно. И ей в голову приходит замечательная идея — связать жёлтый свитер с чёрным треугольником. И выйти так на улицу. Результат ей нравится: кофта мягкая, приятная к телу, а на треугольнике бисером вышит глаз. Мэйбл даже жалко марать такой свитер в помидорах и грязи, к которым она готовится, выходя к людям. Но никто ничего ей не говорит. Её вообще не замечают. Ей не растягивают губы в ненастоящих улыбках, не машут резиновыми конечностями. Они огибают её, словно какой-нибудь столб на улице. Что-то, что просто есть, но на чём ты никогда не задерживаешь взгляд. Пайнс гуляет по парку, заходит в архив, проходится по торговому центру. Никто не обращает на неё внимания. После нескольких часов она решает зайти в кафе, гадая, заметят ли ее официанты, когда чувствует на себе знакомый взгляд. Впервые за день на неё смотрят и видят. Это ощущение зудит между лопаток и поднимается холодом к затылку. Мэйбл не поддаётся панике, делает заказ, оплачивает и только тогда оборачивается. За столиком у окна сидит мужчина. Парень. В жёлтой рубашке. Он смотрит прямо на неё, подперев рукой щёку. Растрёпанные пшеничные волосы выгорели на концах, на носу россыпь мелких веснушек. Рядом Пайнс видит чёрную трость. — Восхитительное утро, не считаете? — с улыбкой спрашивает он. С настоящей улыбкой. От которой чуть зажигаются глаза. — Уже день, Билл, — Мэйбл щурится в ответ. Сайфер сильнее растягивает губы, и она думает, что да, примерно так она его и представляла. Что-то нестандартное и необычное. — Симпатичный свитер, — он отпивает чай, беззвучно возвращая чашку на блюдце. — Красивый домик, — она пробует заказанный бабл-ти. Вполне сносно. — Не могу понять: то ли я переоценил семейку звезды, то ли недооценил саму звезду? — его глаза бликуют в свете полуденного Солнца, словно янтарь. — Они не жили в пузыре, — пожимает плечами Пайнс. — А звёздочке что-то не нравится? — ей чудится, что в его голосе мелькает странная настороженность. Так общаются с дикими животными, опасаясь, что они сбегут. — Город моего детства из года в год остаётся неизменным, брат исполнил свою мечту и нашёл любовь, дяди не спорят и не ругаются, у Зуса растёт ребёнок, Венди работает на любимой работе, и даже Гидеон доволен своим положением странствующего актёра. Не считая того, что всё это просто странно, неестественно и, вероятно, против законов вселенной — всё замечательно, — Сайфер смотрит на неё с чем-то, похожим на недоверие. — Я не совсем понимаю, как ты это устроил… — Почему звезда решила, что я принимал в этом участие? — Мэйбл выгибает бровь в немом скептичном вопросе, и Билл в капитулирующем жесте поднимает руки. — …мне интересно зачем это всё? Какая выгода? — А она должна быть? Может быть, мне просто интересно? — И ты бросил мысли о мести, ради того чтобы подарить нам счастливое вечно? Извини, Билл, но я тебе не верю. — Нет, ну правда, почему все считают сосну и шестопала умниками? — бубнит он под нос раздражённым тоном, чтобы через секунду поднять на неё глаза с ехидной ухмылкой. — У звезды есть предположения? Мэйбл задумчиво водит трубочкой по стакану, вылавливая тёмную топиоку. За время создания свитера она много об этом думала. Зачем демону, который несколько раз пытался убить её семью, вдруг давать городу хороший конец? Ещё и ничего не требуя взамен? Это безумие, в плохом смысле. Не в стиле Сайфера. В его стиле превратить их в коврики, скатать в рулоны и спрятать в самый дальний чулан… — Ты ведь не можешь нас убить, верно? — она тычет в Билла трубочкой. — Членов круга ты не можешь убить. Форда ты превратил в статую, меня закрыл в пузырь, Гидеона запер в клетке, превращал в гобелены… но не убивал, — улыбка демона меркнет, пока она говорит. — В нас твоя сила, так ведь? Билл раздражённо выдыхает, стуча пальцем по столу. Мэйбл смотрит на него с лёгким интересом, с затаённой в уголках губ улыбкой. Жёлтый свитер закрывает её горло, которое ещё несколько лет назад ему хотелось сжать в руках до хруста. Потом стало легче, когда Аксолотль мягко намекнул, что по голове его за это не погладят. Демоны не могут причинять вред своим весселам . И как на зло, все его сосуды живут в одном месте. Такого не случалось уже несколько сотен лет. Но поразмыслив над этим вопросом, Сайфер пришёл к идее спокойного сосуществования. Потому что врагу не пожелаешь искать свой сосуд среди всех людей. Идти за тонкой нитью ощущения и чувства — то, что он ненавидит больше всего. Он помнит каждую маленькую смерть в его большой вечности. Это всегда секундный страх, дикий и необузданный, когда знак переходит от одного сосуда к другому. Это остановка сердца, агония сломанных костей, рваная рана лезвия, холодные пальцы глубоких вод. Это напоминание, что он тоже смертен, в какой-то степени. Что он не всесильный, а лишь взявший взаймы должник. Всё, что он получил должно быть возвращено рано или поздно. И это его невероятно раздражает. Потому что Сайфер ненавидит быть бессильным. Пускай и на мгновение. И чтобы не страдать ещё хотя бы пару лет, он решил немного поменять правила игры. В случае необходимости он может оправдать себя тем, что хотел сделать лучше своим людям. Фу, как противно это звучит. Подстраиваться под ситуацию — это он умеет лучше всего. Так заключаются сделки. Тем более, что в какой-то момент это стало интересной забавой: наблюдать со стороны. Раньше он презирал свою невозможность влиять на происходящее. А теперь, словно доблестный учёный, он бдит за жизнью муравьёв. Праздная суета, где каждый спешит по своим делам. Всего-то нужно — подправить понимание мира. Чуть забрать, чуть приписать — и вот, человек, которого всё устраивает и ничего не беспокоит, кроме грядущей серии любимого сериала. Идеальная иллюзия счастья. Его прекрасное творение. Возможно, это немного неэтично и, — если хорошо подумать, — запрещено, с точки зрения межвселенского закона, но пока никто не пришёл на порог его уютного домика и нежно не постучал армированным ботинком по его рёбрам. Так что, ему геометрически плевать. А сидящая перед ним Пайнс первая из всех додумалась, что что-то здесь не так. Ещё и умудрилась прижать его к стенке. Он смотрит на стакан со сладкой жижей в её руках, придумывая, как объяснить своё поведение. Мэйбл болтает тёмные шарики трубочкой, пока он прячется за чашкой с Эрл Греем. — Звёздочка весьма умна, — тянет Билл. — Прямо вижу вашу породу. Девушка отвлекается от чая и поднимает на него зелёные глаза. В них он читает немой вопрос, который когда-то давно видел в глазах шестопала. На который ему хотелось помочь найти ответы. — Породу? — она наклоняет голову вбок. — Чистокровная чересчур любопытная, — он возвращает чашку на место. — Не знаю я, что ответить на вопрос звёздочки. Отпуск у меня. Инкогнито. — Несколько лет? — Долго работал без продыху, вот и накопилось, — бормочет Сайфер. Мэйбл хмурится, стуча пальцем по стаканчику. Ему в какой-то степени даже жаль её. Звезда ещё ни разу не умерла своей смертью. Всегда из-за кого-то, ради кого-то, вместо кого-то. Никогда сама. Возможно, за столько лет он стал сентиментальным, но ему совсем немного грустно, что она не захотела остаться в шаре. Что тогда — в тринадцать, что сейчас — в восемнадцать. А ему потом по всему небосводу носись и ищи новую звезду. Хотя, если быть уж совсем честным, звезда — это легче лёгкого. Они яркие, сверкающие и не от мира сего, будто с Луны свалившиеся. С планетной пылью в лёгких, кометами в крови. Дети космоса, с осколками других миров в глазах. Самые близкие к демонам. Самые близкие к нему. Не всегда принимающие, но понимающие. И никогда — ни разу за всё время — у него не получилось спасти ни одну звезду. Они смеялись, падали и разбивались на миллион вспышек. Правители неба с коронами, инкрустированными драгоценными созвездиями других миров. А кто-то каждый чёртов раз безжалостно ломает эти венцы, бросая к его ногам бесполезный металл. Другие ругались, кричали, обливали его святой водой, крестились, взывали к богам. Но звезда — никогда. Это понимание в их дыхании, и никогда не страх. Это лёгкая улыбка, протянутые руки, словно к дикой собаке, которую хочется погладить, не смотря на оскаленные зубы. Это насмешка и лукавость. Это принятие. Это почти дом. Далёкий, затерянный среди миллиона других миров и вселенных, но вновь найденный в одном человеке. Ты — демон? Тогда я — архангел Гавриил. Что с настроением, ваше злодейское величество? Что, жнец, квота душ не собрана? — Билл, ты смотришь на меня так, словно я прямо сейчас умру от какой-нибудь страшной болезни, — в зелёных глазах Пайнс загораются такие знакомые смешинки. — Звёздочке мерещится, — он тяжело выдыхает, отставляя чашку в сторону. — Эрл Грей? Серьёзно? — Звезда имеет что-то против? — Нет, очень в твоём духе, — она улыбается. — Аристократично. — Звезда считает, что мне такое подходит? — Сайфер откидывается на спинку стула. — Трость, цилиндр, бабочка, — девушка загибает пальцы, — натурально английские чаи, фигурная ручка, лепнина… Я долго могу перечислять. — Звезда сделала целый психологический разбор моей неординарной и загадочной личности, какой кошмар. Позор мне, — Билл театрально прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу. — Не психологический, а разбор стиля, — она тычет в него пальцем. — Великий Демон Разума, очевидно, очень любит викторианский стиль. — Десять очков звёздочке за догадливость. Она довольно улыбается, допивая напиток. Когда её глаза скрываются за сенью тёмных ресниц, Билл осторожно разглядывает лицо Пайнс. Она молода и полна сил, как и любая другая девушка в её возрасте, но в искрящихся на кончиках её волос осколках он видит что-то древнее, словно сам Сайфер. Это пыль веков с привкусом мудрости, которая покоится в душе любого носителя знака Падающей Звезды. Плывущая по венам особая энергия, передающаяся от одного вессела к другому, отпечаток прошлой жизни, но уникальная смесь с настоящей, дающая совершенно другой букет вкусов и впечатлений. Это большие, любопытные глаза — совершенно неважно, какого цвета, — вопросы, которые никто другой не задаст. Это Комета. Яркая, восхитительно красивая пришелица из прекрасного далёка, на неповторимое мгновение показывающая длинный хвост, несущий истории из других миров. Но лишь на мгновение. Потом она сгорает, не оставляя после себя ничего, кроме дыры в его чёрной душе. Дыры, которую он обещает не заполнять новыми глазами с звёздами, затерявшимися в радужке. И каждый раз всё равно попадается в эту ловушку. Потому что звёзды умеют слушать, а это невероятно притягательно для любого живого существа. Когда тебя слышат и слушают. И словно в вечно тёмной комнате зажигается свечка, на которую он летит глупым мотыльком, в слепой надежде не обжечься на этот раз. В окно кафе заглядывают последние лучи заходящего солнца. Мэйбл поднимает на него глаза, мягко улыбаясь. И сколько бы веков не прошло, он будет царапать руки об острые шипы, чтобы продраться через чёртовы чёрные тернии, чтобы увидеть Звёзды.