ГОД ПЕРВЫЙ

За окном моего купе, старинного и слегка пыльного, как и подобает вагону Хогвартс-Экспресса, в сумеречном свете проносился пейзаж Англии — бесконечная вереница изумрудных полей и бархатистых холмов, подернутых дымкой. Я сидела, поджав под себя ноги, и ритмично постукивала каблуком о ножку сиденья, напевая себе под нос бессвязную, жутковатую мелодию, что родилась где-то в глубине моего сознания и теперь навязчиво крутилась в голове. Мантия, купленная на Косой Аллее — та самая, что заставила продавцов нервно поеживаться от моих вопросов о кислотостойкости ткани, — сидела на мне безупречно, и каждый раз, когда я проводила по ней рукой, ткань шелестела, словно шепча обещания о грядущих чудесах. На полке, рядом с потрёпанным учебником по Трансфигурации, красовались мои свежие шедевры: несколько весьма выразительных набросков, иллюстрирующих нетривиальные методы превращения скучных одноклассников в изящные, но бесполезные чайники. Напротив, свернувшись в пушистый белый шар, восседал мой кот, Ничто. Он был до странности тих и смотрел на меня своими огромными, фосфоресцирующими глазами, в которых, мне казалось, плескалось полное понимание всех моих безумных замыслов. Внезапно дверь купе с тихим, но настойчивым стуком сдвинулась. В проёме замерли двое. Первый — рыжеволосый, веснушчатый мальчик, с лицом, выражавшим чистую, почти комическую растерянность. Рядом с ним стоял другой — с чёрными, непокорными волосами и в больших круглых очках. Мой взгляд скользнул по его лицу и на мгновение задержался на лбу, где под прядью волн угадывался тонкий, едва заметный шрам. Молния. Так вот он какой, Гарри Поттер. Они смотрели на меня с тем смешанным чувством любопытства и лёгкой опаски, которое я уже успела привыкнуть вызывать. Моя улыбка в ответ стала ещё шире, ещё загадочнее. Я видела, как их смущает этот неприкрытый, всезнающий интерес. — Простите... — пролепетал рыжий мальчик, Рон, как я позже узнала. — Мы... везде полно. Здесь... никто не сидит? Гарри лишь молча кивнул, его взгляд скользнул с моего кота, этого пушистого воплощения безмолвия, на мои туфли — откровенно не школьные, блестящие, на каблуке, который мог бы служить довольно сомнительным оружием в умелых руках. Я не смогла сдержать смех — он вырвался из меня громким, переливчатым эхом, которое, казалось, заставило вибрировать даже стёкла в окне. Искренний, почти детский, но с таким металлическим подтоном, от которого по коже бегут мурашки. Я с размаху шлёпнула ладонью по сиденью рядом с собой, отчего в воздухе взметнулись золотистые частички пыли. Ничто, мой кот, даже не пошевелился, лишь его уши, словно у раздражённой совы, плавно прижались к голове. — Конечно же, да! — воскликнула я, и мои белые волосы, будто серебристое облако, качнулись в такт движению. — Чем больше безумия, тем веселее путь! Заходите, заходите, мальчики-герои! Я нарочито растянула последнее слово, вложив в него всю сладостную ехидность, на какую была способна. Мой взгляд прилип к шраму на лбу Гарри, изучая его с холодным, почти клиническим интересом — будто передо мной была не легенда, а просто любопытная царапина, требующая вскрытия. Рон Уизли вздрогнул, будто от внезапного хлопка. Его глаза, круглые от изумления, метнулись от моего лица к Гарри и обратно. Я видела, как краска медленно, но верно поползла от щёк к самым кончикам его ушей, делая веснушки ещё заметнее. Он выглядел так, словно наткнулся в лесу не на безобидную белочку, а на существо, которое вот-вот заговорит на забытом языке и предложит сыграть в кости на его душу. — Э-э… спасибо? — выдавил он и, краем глаза следя за Ничто, шаркнул к окну и плюхнулся на сиденье напротив, стараясь занять как можно меньше места. Гарри Поттер вёл себя иначе. Он вошёл последним, и его взгляд, тёмный и пристальный, не отрывался от моих глаз. Моя нарочитая, граничащая с безумием невозмутимость, казалось, не пугала его, а скорее… тревожила чем-то знакомым. Он чувствовал, что я смотрю на него не как на реликвию, а как на сложный пазл, который мне непременно захочется разобрать и собрать заново. Он опустился рядом с Роном, и я заметила, как его пальцы потянулись к очкам. Он снял их и принялся тщательно протирать тряпицей — простой, почти инстинктивный жест человека, который пытается выиграть секунду, чтобы упорядочить хаос в собственной голове. — Как… как тебя зовут? — спросил он наконец, и в его голосе, осторожном и тихом, я услышала не страх, а жгучее любопытство. Он поднял на меня взгляд очищенных стёкол. — И… почему ты назвала нас «героями»? В купе повисла пауза, густая и сладкая, как патока. Я лишь улыбнулась ещё шире, чувствуя, как трепещет в воздухе начало самой увлекательной из всех возможных игр. Я медленно наклонилась вперед, и мои белоснежные волосы, словно жидкое серебро, тяжело и бесшумно спали на плечи. Я чувствовала, как в глазах разгорается тот самый нездоровый, но завораживающий блеск, который всегда появлялся, когда игра становилась по-настоящему интересной. — Кристина Рохелис, — выдохнула я своё имя, сопровождая его легким, почти театральным наклоном головы. — А герои... Они ведь всегда такие предсказуемо скучные, не находите? Вечно они следуют правилам, спасают тонущих котят и скулят о высокой справедливости. Мои губы растянулись в улыбке, широкой и откровенно хищной, обнажая идеальный ряд зубов. — Должны же быть и те, кто просто наслаждается разрушением, верно? — Моя рука плавно поднялась в воздухе, и кончик пальца, холодный и безжалостный, как лезвие бритвы, коснулся его шрама. Я ощутила под кожей едва заметную пульсацию. — Вы же не против немного хорошего хаоса? Ведь это так... освежает. Моё прикосновение сработало точь-в-точь как удар тока. Гарри дёрнулся назад, будто обжёгся, и в его глазах на мгновение вспыхнул чистый, животный страх, тут же подавленный жёсткой, стальной настороженностью. Он смотрел на меня теперь как на противника. — Я... я не знаю, о чём ты, — проговорил он, хмурясь. Его брови сдвинулись, создавая тень на переносице. — Я не «герой». Я просто еду в Хогвартс. — В его голосе звучало упрямое желание отмежеваться, отгородиться от того ярлыка, что я так легко на него навесила. Рон Уизли выглядел совершенно сбитым с толку. Он заёрзал на сиденье, словно оно вдруг стало раскалённым, и его взгляд забегал по сторонам, в панике выискивая спасительный выход. Я заметила, как его рука судорожно полезла в карман мантии — проверить, на месте ли палочка.  — Мы... Мы не хотим никакого хаоса, — пробормотал он, и его голос дрогнул. — Мы просто... ждём тележку с едой. В этот момент мой кот, Ничто, издал единственный, низкий, вибрирующий звук, нечто среднее между мурлыканьем и предупредительным рычанием. Он не сводил с Рона своих огромных изумрудных глаз, и во взгляде его читалось такое спокойное, безраздельное владение ситуацией, будто юный Уизли был уже назначен на роль его следующей игрушки. Мой хищный оскал растаял, словно его и не было. Черты лица смягчились, взгляд стал рассеянным и заинтересованным, как у ребёнка, заметившего новую игрушку. Я легким движением указала пальцем в пространство коридора за спиной мальчиков. — Ой, смотрите-ка! — воскликнула я с наигранной лёгкостью. — Кажется, там заблудился маленький, грязный сквиб, и он несёт сладости. Слово «сквиб» я произнесла с той же небрежной брезгливостью, с какой констатировала бы факт наступившей на подол грязи. Оно повисло в воздухе — холодное и острое, как осколок льда. И действительно, в проёме появилась пожилая ведьма, с трудом толкавшая перед собой ломящуюся от яств тележку. Воздух сразу же наполнился ароматами жжёного сахара, шоколада и пряностей. Рон Уизли вздрогнул, будто его отхлестали по щеке. Его лицо покраснело от возмущения, смешанного с растерянностью. Он явно был оскорблён за ведьму, но моя непредсказуемость парализовала его способность к достойному ответу. — Эй! Она не сквиб! — выпалил он, но голос его звучал слабо и неубедительно. — Она... она просто продаёт еду! — Его рука инстинктивно рванулась к карману, нащупывая форму галлеонов. Еда была безопасной, понятной территорией в этом внезапно перевернувшемся мире. Гарри Поттер не сводил с меня глаз. Его подозрительность, казалось, сгустилась до состояния почти осязаемой субстанции. Он видел этот театр, эту игру, и отказывался быть зрителем. Тележка его не интересовала. — Почему ты так сказала? — спросил он, его брови снова сдвинулись в напряжённой складке. Он пытался заглянуть за завесу моего безумия, найти в нём систему, логику. — Зачем называть её «сквибом»? В этот момент ведьма, совершенно игнорируя наше напряжённое молчание, просунула голову в купе. Её взгляд скользнул по нашим лицам, ничего не выражая. — Что-нибудь из тележки, дорогие? — прокаркала она. — Тыквенные пирожки? Котлы из лакрицы? Я улыбнулась ей в ответ — ослепительной, беззаботной улыбкой, не оставлявшей и следа от только что произнесённого оскорбления. Хаос был посеян, и теперь можно было наблюдать, как прорастают семена. Я пропустила вопрос Гарри мимо ушей, словно он был надоедливой мушкой. Весь мой фокус сузился до тележки, а затем до одной-единственной Шоколадной лягушки, лежавшей среди себе подобных. Я подняла руку — плавно, без суеты. Ни намёка на палочку, ни шёпота заклинания. Лишь чистая, обнажённая воля, сконцентрированная в кончиках пальцев, которая с лёгкостью разрывала привычную ткань реальности. Шоколадная лягушка, всё ещё завёрнутая в свой сверкающий фантик, вдруг затрепетала. Послышался тихий, но отчётливый звук — будто лопнул крошечный воздушный шарик. И тогда она выпрыгнула из упаковки, обретая призрачную, но шумную жизнь. Кусочек кондитерского изделия отчаянно запрыгал по потолку нашего купе, громко и пронзительно квакая. Каждый его прыжок оставлял на бархатной обивке маленькие, влажные коричневые следы. Я опустила руку и уставилась на потрясённых мальчиков, и по моему лицу разлился безумный, безудержный восторг. — Видите? Даже шоколад жаждет свободы, пока его не превратили в чьё-то пиршество, — провозгласила я, как будто это была самая фундаментальная истина мироздания, и слегка склонила голову, наблюдая за конвульсиями шоколадного существа. Ведьма с тележкой ахнула, прижав руку к груди. Она, конечно, видала за свою жизнь разное, но такое — беспалочная магия такой силы, да ещё и от девочки, которая только едет на первый курс — вызвало у неё приступ настоящей паники. — Ох, Мерлин, нет... Лучше я... я пойду, — прошептала она, запинаясь, и отступила в коридор, торопливо толкая перед собой тележку. Через мгновение её уже не было. Рон Уизли застыл в состоянии чистого, незамутнённого шока. Его рот был открыт, а глаза метались от моего спокойного лица к неистовой лягушке на потолку. Он забыл и о еде, и о палочке, и обо всём на свете. — Ты... ты сделала это без палочки?! — выдохнул он, и его голос был хриплым шёппом полного смятения. В его семье даже простейшее заклинание без палочки считалось чем-то невероятным. Для него моя сила казалась одновременно чудом и кошмаром. Гарри Поттер смотрел на меня не отрываясь. В его глазах не было страха, как у Рона, но горела тлеющая искра глубочайшего подозрения. Моя мощь, моё презрение к правилам и моя пугающая философия делали меня в его глазах самой необъяснимой и, возможно, опасной личностью из всех, с кем он сталкивался. Он вспомнил, как с трудом колдовал без палочки Хагрид. — Почему ты не пользуешься палочкой? — спросил он, и в его голосе не дрогнул ни один звук. Он пытался измерить глубину моей власти, понять её источник. Мой смех снова вырвался на свободу — звонкий, искренний и оттого, наверное, ещё более жуткий. Я легкомысленно взмахнула рукой, словно отгоняя назойливую мошку, а не фундаментальный вопрос о природе магии. — Палочка? — Я уставилась на свою ладонь с преувеличенным любопытством, будто впервые её видела. — Это же просто изящный аксессуар для тех, кто играет по правилам. А я... — мой голос снизился до интимного, почти зловещего шёпота, — а я всегда сама с собой. И мне больше не нужно. И тогда случилось нечто, что заставило бы даже самого Дамблдора на мгновение замереть. Мои белоснежные волосы, моя гордость и визитная карточка, вдруг ожили. Они потекли, словно жидкий неон, переливаясь от платинового к пронзительно-фиолетовому, затем к ядовито-зелёному, и наконец, застыли в оттенке вызывающе-розового, как леденец. Всё это — без единого звука, без намёка на усилие. Просто мысль. Просто желание. — И знаешь что самое прекрасное? — Я подмигнула им, теперь уже розововолосая бестия с глазами, полными вселенского безразличия. — Я могу быть всем, чем пожелаю. Над нашими головами, усугубляя сюрреалистичность момента, всё ещё прыгала и квакала обезумевшая шоколадная лягушка. Рон Уизли вскочил с места, будто его подбросило невидимой силой. Его глаза стали круглыми, как квиддичные мячи, а лицо побелело. Он отшатнулся к окну, прижимаясь к холодному стеклу спиной. Да, он видел, как Фред и Джордж меняли цвет своих свитеров, но это... это была не магия, это было само безумие, воплощённое в плоти и волосах. — Это... Это... это нелегально! — выдохнул он, задыхаясь. — Так могут только метаморфомаги... И то, не так быстро! Ты... ты не должна так колдовать! Гарри Поттер не вскочил. Он откинулся на спинку сиденья, и его поза выражала не испуг, а глубочайшую сосредоточенность. Его лицо стало суровым и не по-детски серьёзным. Подозрение в его глазах кристаллизовалось в уверенность: перед ним не просто странная девочка, а источник реальной опасности. Её сила не укладывалась ни в какие известные ему рамки, она пахла чем-то древним и неконтролируемым. Его взгляд скользнул по моим розовым волосам, а затем перешёл на неподвижного кота Ничто. — Ты очень странная, — тихо, но с непоколебимой твёрдостью произнёс он. В его голосе не было осуждения, лишь констатация факта и скрытая угроза. — И очень сильная. Что тебе нужно в Хогвартсе? Зачем ты едешь туда? В его зелёных глазах читался прямой, неотступный вопрос: Какую угрозу ты несешь в стены нашей школы? Я откинула назад свои ядовито-розовые волосы и рассмеялась — весело, звонко и снисходительно, словно он задал вопрос про цвет неба. — Разве не очевидно? — спросила я с неподдельным, почти детским недоумением, будто ответ был написан на стене нашего купе невидимыми чернилами. — Я ищу игрушку. Что-то, что я могу сломать и не почувствовать вины. Это самое лучшее развлечение, разве нет? Мой взгляд скользнул с напряжённого лица Гарри к бледному, испуганному лицу Рона и обратно, оценивающе, будто я выбирала, с какой именно игрушки начать. — А Хогвартс... — я сладострастно растянула слово, — он кажется таким... хрупким. — Я с наслаждением выдохнула это определение, окидывая купе взглядом, полным презрительного любопытства, будто это была точная копия всей школы в миниатюре. — Все эти их смешные правила, старые традиции, великие тайны... Кажется, один хороший хаос — и всё это рассыплется в прах! Я захлопала в ладоши, заливаясь восторженным смехом, и шоколадная лягушка на потолке, словно обезумев, заскакала ещё быстрее, её кваканье превратилось в неистовую, паническую трель. Рон Уизли вцепился в свою волшебную палочку, которую наконец-то извлёк из кармана. Его лицо исказила смесь животного ужаса и праведного гнева. Хогвартс был для него святыней, и мои слова оскверняли всё, что он считал дорогим. — Не смей так говорить о Хогвартсе! — выкрикнул он, и его палочка, хоть и дрожала в неуверенной руке, была направлена в мою сторону. — Тебе нельзя его «сломать»! Это величайшая школа в мире! Гарри Поттер не потянулся к палочке. Он продолжал смотреть на меня, и его взгляд стал холодным, как сталь, и твёрдым, как гранит. Во мне он увидел не просто странность, а прямую угрозу, и это пробудило в нём инстинкт защитника — защитника места, которое он ещё даже не увидел. — Если ты приехала сюда, чтобы причинить вред школе, тебе это не сойдёт с рук, — произнёс он твёрдо, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная злоба. В этом мире гнев Гарри Поттера был предвестником бури. — Хогвартс не хрупкий. И мы не игрушки. Внезапно... Поезд с грохотом дёрнулся, заскрежетал колёсами и начал резко сбрасывать скорость. За окном давно уже воцарилась непроглядная тьма, и вместо уютных полей за стеклом маячили лишь угрюмые, плотные кроны деревьев Запретного Леса. — Мы, кажется, приехали, — пробормотал Рон, но в его голосе не было облегчения, лишь тревога и затаённая злость. Я весело помахала им рукой, словно мы только что прекрасно провели время, а не пережили несколько минут чистого сюрреализма. — Увидимся на «игровой площадке»! — моя улыбка вспыхнула ослепительным, почти ослепляющим светом. И будто желая доказать, что никакие правила, даже законы пигментации, для меня не писаны, мои волосы мгновенно перелились, вернувшись к своему первозданному, ослепительно-белоснежному оттенку. Это произошло так стремительно и естественно, что розовый цвет показался мимолётным сном, пятном света от витража. Я грациозно, словно пушинка, выпорхнула из купе, на ходу подхватив кота Ничто, который за всё это время не издал ни звука и не сделал ни движения. И растворилась в коридоре, оставив Гарри и Рона в полном, оглушительном недоумении. Шоколадная лягушка, тем временем, в последний раз отчаянно квакнув, сорвалась с потолка и шлёпнулась на пол, снова превратившись в безмолвный, липкий кусок кондитерского изделия. Снаружи обрушился холодный, пропитанный влагой воздух, который обжигал лёгкие и заставлял парить рты. Царила невообразимая суматоха: сотни первокурсников, словно испуганные пёскишки, высыпали из поезда, сталкивались, кричали и метались в поисках своих вещей в полумраке. В самом сердце этого хаоса мои глаза мгновенно нашли точку опоры — огромную, тёмную фигуру, возвышавшуюся над толпой, как скала. Рубеус Хагрид. Его непроницаемо-добродушное лицо было освещено колеблющимся светом фонаря. — Первокурсники! Сюююда! Перво-о-окурсники! — его голос, подобный раскату грома, подавил весь гомон. Я стояла, окружённая вихрем чужих эмоций, и вдыхала густой коктейль из запахов мокрой земли, древесной коры и древней, неподвижной магии, что висела в воздухе, как тяжёлые парчовые занавеси. Я видела, как к Хагриду, озираясь и спотыкаясь, пробирались Гарри и Рон, их взгляды всё ещё метались в сторону нашего вагона. Хагрид повёл нашу беспорядочную группу по узкой, скользкой тропинке, что вилась вниз, в темноту. Справа от меня раздался слабый, жалобный всхлип — это Невилл Долгопупс, он, кажется, снова умудрился упустить свою вечно сбегающую жабу. Слева, держась особняком и брезгливо ступая по грязи, вышагивал Драко Малфой в окружении своей свиты — Крэбба и Гойла. Его бледное лицо выражало неподдельное презрение к Хагриду и ко всей этой плебейской суете. Тропинка внезапно вывела нас на открытое пространство — к самому краю Чёрного озера. Вода лежала абсолютно неподвижная и чёрная, как полированный обсидиан. И тогда я увидела Его. Прямо перед нами, вздымаясь к звёздному небу с самой вершины утёса, стоял Замок Хогвартс. Бесчисленные башни и шпили, пронзающие ночь, были усеяны огнями, что отражались в тёмной воде, словно рассыпанные бриллианты. Он выглядел могущественным, древним, незыблемым. Совершенно не хрупким. Но я-то знала лучше. — Не больше четырёх в одну лодку! — проревел Хагрид, его фигура на фоне гигантского замка казалась иконой, приглашающей в новую, великую игру. И я улыбнулась, чувствуя, как сердце забилось в предвкушении.  Я наблюдала, как Малфой с его отбелёнными до невозможности волосами и вечной гримасой брезгливости устраивается в лодке, зажатый между своими телохранителями. Они напоминали три выбеленных, безжизненных валуна, лишённые всякой индивидуальности. Легким, почти призрачным движением я направилась к их лодке и впрыгнула в неё, заняв четвёртое место с такой неоспоримой естественностью, будто все остальные места были лишь декорацией для моего трона. Малфой поднял на меня взгляд, полный немого высокомерия, и его губы уже начали складываться в ядовитое замечание. Но я опередила его. Мои губы растянулись в улыбке — ослепительной, отточенной, но холодной, как лезвие кинжала. — Не бойся, я не стану тебя ломать... пока что, — прошептала я ему почти ласково, в то время как Крэбб и Гойл застыли в напряжённом оцепенении, их мозги явно с трудом переваривали саму концепцию такого обращения. Я пристально смотрела в его серые, надменные глаза, и в моём голосе зазвучали нотки холодного, философского превосходства. — Мне просто интересно посмотреть, как твоя скучная ненависть будет разбита о реальность. Ты похож на пустую, красивую коробочку. Надеюсь, Хогвартс даст мне что-то интересное, чтобы вложить в тебя. Иначе... — Я лишь многозначительно пожала плечами, оставив невысказанную угрозу висеть в сыром ночном воздухе. Драко Малфой был ошеломлён. Во-первых, моя внешность и аура безупречности сбивали с толку — в ином случае он мог бы принять меня за свою. Во-вторых, с ним никогда — никогда — не говорили таким тоном, особенно какая-то первокурсница, вольно нарушающая все неписаные законы. — Что ты... что ты вообще несёшь? — выдавил он, нахмурившись. Его голос дрожал от ярости, смешанной с полным недоумением. — Ты кто такая? Ты знаешь, с кем разговариваешь? Крэбб и Гойл просто уставились на меня пустыми, неосмысляющими взглядами. В этот момент Хагрид, убедившись, что все разместились, рявкнул: — Вперёд! Маленький флот лодок дружно тронулся в путь, скользя по чёрной, как чернила, воде озера. Вокруг царила таинственная, почти зловещая тишина, и я чувствовала, как магический холод пронизывает воздух, оседая на ресницах. — Твоя ненависть скучна, — повторила я, начисто игнорируя его вопрос о том, «кто он». Для него это должно было быть худшим оскорблением. — Ты просто повторяешь чужие слова. Я здесь, чтобы найти что-то оригинальное для ненависти. Надеюсь, ты станешь моим первым интересным экспонатом. Лодки приблизились к скале и вскоре нырнули в тёмный, скрытый завесой плюща туннель, ведущий прямо под замок. Лодки мягко причалили к подземной пристани. Нас вывели на каменную площадку, где уже ожидала профессор Минерва Макгонагалл — высокая, строгая ведьма в изумрудных мантиях, чей взгляд заставлял замолкать даже самых болтливых. Малфой отпрянул от меня, его лицо пылало от униженной ярости. Он явно собирался на что-то пожаловаться, но не успел. Профессор Макгонагалл с первого же взгляда вселяла трепет. — Добро пожаловать в Хогвартс, — произнесла она чётко и сухо. — Прежде чем вы займёте свои места в Большом Зале, вам предстоит пройти Церемонию Распределения по факультетам. Ваш факультет станет для вас домом... Пока Макгонагалл вела свою вступительную речь, Драко Малфой заметил Гарри, только что присоединившегося к группе. Желая восстановить пошатнувшееся эго, он подошёл к Поттеру, надев маску привычного высокомерия: — Значит, это правда, что Гарри Поттер приехал в Хогвартс. Это Крэбб и Гойл. А я — Малфой. Драко Малфой... Бла-бла-бла. Первое, что пронеслось в голове – банальная пустота этой светской беседы. Гарри парировал с сухой прямотой: — Мне не нужна помощь. Я сам могу понять, кто здесь не те люди, с кем стоит общаться. Я наблюдала за этой сценой, стоя чуть в стороне, с лёгкой, безразличной улыбкой. Всё это было так предсказуемо. Но предсказуемость — это скука. А скука — это то, что я намеревалась разбить вдребезги. Я бесшумно подошла к Драко Малфою сзади, пока он пытался восстановить своё пошатнувшееся достоинство перед Гарри, и наклонилась к его уху, опустив голос до ледяного, заговорщицкого шёпота: — Ты даже не можешь как следует напугать Мальчика-Который-Выжил? Какая удручающая скука. Может, мне стоит показать тебе, как это делается по-настоящему? Не дав ему и секунды на ответ, я резко опустила руку, схватила с сырого каменного пола пригоршню холодной, липкой земли и с размаху швырнула её прямо в ошеломлённое лицо Малфоя. Драко Малфой издал звук, среднее между визгом и удушливым воплем. Комья грязи украсили его безупречные волосы и застывшую в высокомерии маску. Он инстинктивно зажмурился, подняв руки к лицу. — Ты! Как ты посмела?! Я расскажу отцу! — выкрикнул он, тряся головой и пытаясь стряхнуть липкую землю. Гарри Поттер и Рон Уизли, стоявшие рядом, смотрели на меня в состоянии полного ступора, но в глубине зелёных глаз Гарри мелькнула искорка не то что одобрения, а дикого, удивлённого веселья. Никто не смел так обращаться с Малфоем. Профессор Макгонагалл, которая как раз заканчивала свою речь, замерла и резко развернулась к нашей группе. Её взгляд, всегда строгий, теперь был откровенно опасен. — Что здесь происходит?! Мистер Малфой! Что это такое?! — Макгонагалл уставилась на Драко, с которого стекала грязь, а затем на меня, разжимающую пальцы, с которых сыпались остатки земли. Я встретила её взгляд сияющей, до неприятного невинной улыбкой и ответила с приторной, сладкой вежливостью: — Ох, простите, Профессор. Я просто показывала мистеру Малфою, что он грязный. Мне кажется, он забыл об этом. Губы Макгонагалл сжались в тонкую, белую ниточку. Было видно, как она разрывается между желанием немедленно взорваться и необходимостью сохранять достоинство. — Ни единого слова больше, мисс...! — её голос дрогнул от напряжения. — Следуйте за мной! И чтобы я больше не видела никаких выходок! Обещаю вам, мисс, ваши действия не останутся без последствий, как только вы будете распределены! Она резко развернулась и повела нашу процессию первокурсников через гигантские дубовые двери, через лабиринт коридоров, и, наконец, мы вышли в Большой Зал. Зрелище захватывало дух: тысячи парящих свечей освещали четыре длинных стола, за которыми сидели старшекурсники. Зачарованный потолок был точной копией ночного неба, усыпанного звёздами. Нас подвели к ступеням перед Столом преподавателей. В центре восседал Дамблдор с его сияющей серебряной бородой и проницательным взглядом. Макгонагалл вынесла изящный, старый табурет и поставила на него грязную, потрёпанную Распределяющую Шляпу. Наконец, Шляпа начала свою песню — о доблести, знаниях, верности и амбициях. Когда последние ноты отзвучали, Макгонагалл развернула длинный свисток. — Когда я назову ваше имя, вы наденете Шляпу и сядете на табурет,— строго изрекла она, и её взгляд на мгновение задержался на мне. Началось распределение. Х. Смит отправился в Пуффендуй. С. Бут — в Когтевран. Рон Уизли дрожал от нервов, Гарри выглядел бледным. Малфой, вытерев последние следы грязи с лица, ждал своего триумфа с напускным безразличием. Наконец, прозвучало моё имя: — Рохелис, Кристина! Воцарилась почти гробовая тишина. Все взгляды — от заляпанного грязью Малфоя до Дамблдора, у которого, кажется, искрился уголок глаза — прилипли ко мне. Я грациозно, словно выходя на сцену, поднялась по ступеням. Но вместо того, чтобы сесть на табурет, я сделала то, чего не ожидал никто. Я взяла Распределяющую Шляпу в руки. Мои глаза сияли, а белоснежные волосы оттеняли почти инопланетную красоту. Я заглянула в её глубочайшую, тёмную темень, будто всматриваясь в колодец без дна. Мой голос, весёлый и звенящий, прокатился по замершему Залу: — Ну что, старая тряпка? Посмотрим, что ты знаешь обо мне. Я сказала это так, будто бросала вызов не просто артефакту, а самому древнему волшебству, его сердцевине. Зал ахнул, старшекурсники зашептались, а профессор Макгонагалл выглядела так, будто ей срочно требуется сильная доза успокоительного. Лишь после этого я с лёгкой небрежностью уселась на табурет и нахлобучила Шляпу на голову. Шляпа, которая, похоже, тоже не ожидала такой дерзости, полностью скрыла мои глаза. Мгновенно, как только ткань коснулась моих волос, мой разум заполнил древний, многовековой Голос: «О-о-о! Вот это да! Я почуял тебя ещё в поезде! Какая… ослепительная сила! И какой хаос! Уникальный ум… Я не встречал такого сплетения безумия и мощи вот уже… сотни лет!» Голос Шляпы звучал встревоженно, почти взволнованно. Он рылся в моих мыслях, как в сундуке, полном опасных, но восхитительных игрушек. «Твоя красота — лишь фасад для абсолютной... психопатии. Ты наслаждаешься разрушением, ты ищешь СМЫСЛ, чтобы его РАЗЛОМАТЬ. Ты не знаешь, кто ты, но ты УВЕРЕНА, что должна быть самой сильной. Глубокое философское стремление к АНТИ-БЫТИЮ!» Шляпа замолчала, словно ошеломлённая лабиринтами моего сознания. «Куда же тебя определить? Твоя храбрость столь велика, что граничит с полным пренебрежением к смерти — это Гриффиндор! Твоё желание властвовать, жажда увидеть мир на коленях — это Слизерин! Ты невероятно умна и своеобразна, твои мысли оригинальны до жути — это Когтевран! А твоя потрясающая… верность себе, своему безумию, своей силе… это Пуффендуй? Нет, нет.» «Сложно, как никогда! Ты подходишь всем, и ни одному! Ты — сама стихия неопределённости… Но где твоя истинная потребность? Где твой инструмент, чтобы устроить… "качественный хаос"?» Шляпа сделала долгую, мучительную паузу, показавшуюся вечностью для всего Зала. «Ты должна быть там, где сможешь получить наибольшую СВОБОДУ ДЕЙСТВИЙ, где твои таланты к разрушению найдут наибольшее ПРИМЕНЕНИЕ. Ты должна быть там, где ТЁМНЫЙ ЛОРД не увидит в тебе конкурента, а, скорее... вдохновляющий эксперимент. А ещё... ты слишком ВЕСЕЛА для Слизерина, и слишком ОПАСНА для Гриффиндора...» И наконец, Шляпа приняла решение, кажущееся неожиданным, но в границах моего безумия — абсолютно логичным. «КОГТЕВРАН!» Оглушительный крик раздался из-под её полей. Шляпа сползла с моей головы. Я, Рохелис Кристина, была объявлена ученицей Когтеврана. Стол Когтеврана — факультета мудрости, творчества и ума — взорвался аплодисментами, хотя многие из студентов выглядели озадаченными и слегка напуганными. Я поднялась неспешно, с королевской грацией. Моё первое действие, прежде чем направиться к столу: Я посмотрела на Дамблдора. Он смотрел на меня с проницательной улыбкой и, казалось, едва заметно кивнул. Я посмотрела на Гарри Поттера. Он был в ступоре. Когтевран? Он явно не ожидал, что столь концентрированное безумие будет признано интеллектом. Я посмотрела на Драко Малфоя, который всё ещё оттирал с лица следы нашего знакомства. И я совершила свой коронный, идеальный жест. Я протянула руку и пальцами, медленно и изящно, подняла с тарелки на столе преподавателей золотое яблоко — декоративное украшение. Я сделала вид, что откусываю от него, прижав фрукт к губам, и подмигнула Малфою. Затем я развернулась и пошла к столу Когтеврана, где старшекурсники с опаской расступились, освобождая мне место. Следом вызывали Гарри Поттера и Драко Малфоя, но это была уже их, куда как более скучная, история. Я скользнула на скамью за стол Когтеврана, и девочка с длинными каштановыми волосами, увлечённо обсуждавшая теорию заклинаний, инстинктивно отодвинулась от меня, словно от источника заразы. На столах волшебным образом возник пир: ростбиф, жареные куры, горы картофеля и тыквенные пирожки. Я проигнорировала еду. Моё внимание привлекла серебряная вилка. Я подняла её и принялась разглядывать с видом величайшего любопытства, будто впервые видел столовый прибор. Затем, под шокированными взглядами старшекурсников, я медленно поднесла её ко рту и принялась жевать. Раздался отталкивающий хруст. Вилка, разумеется, была не настоящей, но металлический привкус и звук должны были вызывать омерзение. На моём же лице застыло выражение абсолютного, почти чувственного наслаждения. После этого я взяла со своей тарелки кусок жареного картофеля. Я уставилась на него, и мои голубые глаза вспыхнули холодным огнём. Ни намёка на заклинание, ни шёпота. Лишь чистая, ничем не сдерживаемая сила воли. Картофелина мгновенно преобразилась в небольшой, но ослепительно сверкающий самородок золота. Он был тяжёлым и холодным на ощупь. Я бросила самородок на скатерть, где он глухо звякнул и подпрыгнул, и провозгласила на весь стол, мои губы всё ещё были испачканы «железом»: — Смотрите. Деньги не имеют значения. Это всего лишь картошка, которую можно заставить быть чем угодно. Важна лишь наша воля к изменению. Я могу сделать это с вами. За столом Когтеврана воцарилась гробовая, завороженная тишина. Ученики этого факультета ценили интеллект, и хотя моё поведение было откровенно психопатическим, трансфигурация без палочки такого уровня была проявлением гениальности, не имеющей аналогов. Они были парализованы силой. Моя соседка-теоретик нервно прошептала: — Это... это невероятный уровень трансфигурации! Для первокурсника... Профессор Макгонагалл, заметив вспышку золота, бросила на наш стол пронзительный взгляд, но не вмешалась — трансфигурация была выполнена безупречно, хоть и абсолютно безумно. Гарри Поттер, сидевший за столом Гриффиндора, увидел эту сцену и сдавленно вздохнул. Он понимал, что в этом году его ждут проблемы, которые намного сложнее, чем у его главного врага, Волан-де-Морта. После пира староста Когтеврана повёл нас, первокурсников, в нашу Башню. Мы остановились перед высокой дверью без ручки и замочной скважины. Вместо них на дверях висел бронзовый орёл. Староста, улыбаясь, объявил: — Чтобы войти, вы должны ответить на загадку Орла. У нас нет паролей. Мы ценим разум. Вы должны ответить верно, или стоять здесь, пока не найдёте ответ. Бронзовый Орёл ожил и громким, древним голосом задал вопрос, бывший чистой философией: — Что важнее всего: то, что ты делаешь, или то, как ты делаешь? Я немедленно выступила вперёд. Мой ответ прозвучал уверенно, весело и абсолютно пугающе, залилась звонким, переливчатым смехом.. — Как! Конечно, как! — воскликнула я, с лёгкостью поправляя свои белоснежные волосы. — Если я режу человека весело, красиво и с целью, это намного лучше, чем если я спасаю его скучно, неуклюже и без души. Я сделала паузу, чтобы насладиться шоком, застывшим на лицах окружающих. — Весь смысл — в стиле. В форме. В том, чтобы вложить в действие всю свою душу, даже если это душа сумасшедшего. Как можно ценить результат, если путь к нему был скучен и некрасив? Бронзовый Орёл замер. Его глаза-самоцветы пристально уставились на меня. Мой ответ был абсолютно неортодоксален, но безупречно логичен в рамках моей безумной, эстетической философии. Он демонстрировал ту самую изобретательность и нестандартность мышления, что является высшей ценностью для Когтеврана. Древний голос Орла прогремел в ответ: — ЛОГИЧНО! СИЛА ЭСТЕТИКИ ПРЕВОСХОДИТ ПУСТУЮ МОРАЛЬ ДЕЙСТВИЯ! ВХОДИТЕ, ЮНЫЙ ФИЛОСОФ! Дверь бесшумно распахнулась, открывая вид на великолепную, круглую, залитую лунным светом гостиную Башни Когтеврана. Высокий голубой купол потолка был усеян звёздами, в центре возвышалась статуя Кандиды Когтевран. Повсюду стояли столы, заваленные свитками и книгами, а из высоких арочных окон открывался вид на тёмные просторы территории Хогвартса. Староста Когтеврана, хоть и выглядел бледным, пытался сохранить подобие невозмутимости: — Ну что ж... это... весьма оригинальный подход. Поздравляю, Кристина. После первой ночи в Хогвартсе, проведённой в тёмных размышлениях (и в экспериментах по трансфигурации своей кровати в нечто более... змееобразное), наступило утро. Моё расписание на день включало урок Заклинаний и Зельеварения. ***Мы находились в классе профессора Флитвика — крошечного, но невероятно энергичного волшебника. Он стоял на высокой стопке книг, чтобы его было видно за кафедрой. Я уселась за парту рядом с какой-то девочкой из Когтеврана (ей явно было не по себе), а напротив меня устроились Рон Уизли и Гарри Поттер. Рон избегал моего взгляда. Гарри же смотрел на меня с напряжённым, неотрывным вниманием. Флитвик начал урок: — Сегодня мы изучим простейшее, но чрезвычайно важное заклинание: Левитацию! «Вингардиум Левиоса!» И не забывайте о верном движении палочки: взмах и тычок! Он велел всем взять лежащее перед нами перо и заставить его парить. Класс наполнился неуверенным бормотанием: «Вингардиум Левиоса!» Рон Уизли размахивал палочкой так неуклюже и яростно, что его перо с шипением взорвалось, окутав его лицо маленьким облачком едкого дыма. Гарри Поттер сумел добиться лишь того, что его перо дёрнулось и беспомощно упало обратно на стол. С насмешливой улыбкой я наблюдала, как Рон, раздражённый собственной неудачей, роняет свою потрёпанную палочку. Я наклонилась, подняла его палочку и, не отрывая холодного взгляда от его покрасневшего лица, произнесла с ледяным спокойствием: — Слабость. В этом корень всех твоих проблем. Лёгким, идеально отточенным движением я взмахнула его палочкой — точь-в-точь как демонстрировал Флитвик: взмах и тычок. Мой голос прозвучал чётко и почти игриво: — Вингардиум Левиоса! Мгновенно оба пера — и моё, и Рона — сорвались со стола и взмыли под потолок, словно соревнуясь, кто первым коснётся древних балок. Заклинание было безупречным — мощным и точным, несмотря на чужую, почти ущербную палочку. Я вернула дрожащему Рону его палочку с тем же безразличным презрением. — Видишь? Дело не в инструменте. Дело только в силе воли. Рон Уизли отшатнулся, его уши пылали багровым румянцем. Он не просто провалился — я наглядно доказала, что даже его жалкая палочка способна на чудеса в умелых руках. — Ты... ты... — он не мог вымолвить ни слова, униженный до самого основания. Гарри Поттер не сводил с меня широких глаз. Он уже видел мою мощь без палочки, а теперь стал свидетелем того, как я подчинила себе чужую. Он понимал — перед ним гениальный и беспощадный маг. Его подозрения перерастали в уверенность: такой дар требовал контроля, а мой дышал чистым, необузданным хаосом. Профессор Флитвик взвизгнул от восторга: — О, великолепно! Мисс Рохелис! Десять очков Когтеврану! Безупречный взмах, безупречное произношение! И какая мощь! А вы, мистер Уизли, пожалуй, должны извиниться перед мисс Рохелис — она только что преподала вам бесценный урок! Я проигнорировала восторги Флитвика, наслаждаясь унижением Рона. Склонившись к Гарри, я прошептала так, чтобы слышал только он, мои волосы мягко колыхнулись: — Следующий урок — зельеварение. Там будет куда веселее. ***Я сидела в холодной, пропахшей серой и влажным камнем подземной классной комнате, позволяя едкому воздуху оседать на языке. Урок проходил совместно со Слизерином. Я сидела за одним столом с двумя другими когтевранцами, которые старательно избегали смотреть в мою сторону. Напротив, по воле злой судьбы и нехватки мест, оказались Гарри Поттер и Драко Малфой. Профессор Северус Снегг вошёл в класс с развевающейся чёрной мантией, словно огромная, злобная летучая мышь. Его лицо было маской измождённой, высокомерной скуки. Он начал свою знаменитую, монотонную речь, его голос — едва слышимый шёпот, который, тем не менее, заполнил каждый уголок класса: — Вам здесь не до глупых взмахов палочками, как на уроках того, кхм... шута Флитвика. Зельеварение — это точная наука. Я могу научить вас разливать славу по бутылкам, готовить бессмертие, варить... смерть. Снегг прервал себя, намеренно переведя ледяной взгляд на Гарри Поттера. — Поттер! Что я получу, если смешаю корень златоцветника и полынь? Гарри, который не успел даже открыть учебник, покраснел. Он молчал. Снегг перевёл взгляд с Гарри на меня — Кристину Рохелис. Моя белоснежная красота, мои уже легендарные выходки и то, что я осмелилась унизить Малфоя, — всё это делало меня мишенью, которую он не мог проигнорировать. — А вы, мисс Рохелис. Вы, кажется, полагаете, что ваша сила превосходит все законы. Что будет, если вы в своём стремлении к «хорошему хаосу» решите заменить корень златоцветника на... перо гиппогрифа? Снегг задал вопрос, который был одновременно ловушкой и провокацией. Он искал не правильный ответ, а повод сломить мой дух.  Я громко рассмеялась — мой смех, звонкий и раскатистый, нарушил гробовую тишину, которую обычно наводил Снегг. — Смесь златоцветника и полыни называется «Напитком живой смерти», профессор, — чётко и уверенно ответила я, мгновенно выставляя Гарри, всё ещё красного от смущения, полным невеждой. Затем я перешла к его ловушке — вопросу о замене ингредиента. Моя улыбка стала шире, полной предвкушения. — А что касается пера... если я заменю им корень, я получу оригинальную смерть, не так ли? — Я наклонила голову, и мои белоснежные волосы скользнули по плечу. — Разве не скучно следовать чужим инструкциям? Рецепты — для тех, кто боится последствий. А я... я их жду с нетерпением. Я возвращала Снеггу его вызов, обвиняя его в скуке. Профессор замер. Его глаза, обычно лишённые эмоций, сузились. Я дала правильный ответ — это заставляло его уважать мой ум, — но тут же нанесла оскорбление его методам. Он не мог снять баллы за знание, но моя дерзость требовала наказания. — Очень остроумно, мисс Рохелис, — прошипел Снегг, его голос был похож на скольжение змеи по камню. — Пять очков Когтеврану за безупречное знание. Но... Он наклонился вперёд, его чёрные глаза прожигали меня насквозь. — ...за вашу самонадеянность и отвратительное презрение к науке вы будете варить «Склеивающее зелье» в одиночку. И если вы... оригинально его испортите, вы будете убирать все отходы в этом классе до конца недели. Без магии, мисс Рохелис. Только ваши «весёлые» руки. Он развернулся, чтобы продолжить урок, оставив меня с неожиданным заданием. Драко Малфой фыркнул от удовольствия, наблюдая, как я попала под обстрел Снегга. Он явно надеялся, что я провалюсь. — Ха! Наконец-то кто-то научит эту сумасшедшую уму-разуму! — прошептал он достаточно громко, чтобы я услышала. Гарри Поттер смотрел на меня с новым уровнем опасения. Он понимал, что я не просто хотела внимания — я действительно искала хаос и не боялась бросить вызов даже Снеггу. Я приняла вызов Снегга с театрально-скучающим вздохом. Используя свою врождённую, сконцентрированную силу воли, я принялась готовить Склеивающее Зелье. Мои движения палочкой — которую я использовала чисто символически, дабы не раздражать Снегга раньше времени — были отточенными и стремительными. Ингредиенты рассекались идеально, нагрев регулировался с интуитивной точностью. На варку у меня ушло меньше времени, чем у кого-либо. Моё зелье получилось безупречным — густая, прозрачная субстанция, от которой воздух вокруг слегка звенел от сдерживаемой мощи. Я с небрежной грацией перелила его в пузырёк. В этот миг профессор Снегг отвернулся, чтобы помочь какому-то слизеринцу, у которого котёл с жабой начал испускать тревожные клубы зелёного дыма. Я использовала эту секунду. С абсолютно каменным, невозмутимым лицом я быстрым шагом подошла к столу Слизерина. Драко Малфой, всё ещё тихо хихикавший над моим «наказанием», не удостоил меня вниманием. Молниеносным движением я открутила крышку пузырька, наклонилась к Малфою и нанесла ему на губы единственную, идеальную каплю зелья. Я прошептала так, чтобы слышал только он: — Теперь ты будешь скучно молчать. И отступила.  Драко Малфой мгновенно попытался взреветь от возмущения, но его губы были намертво склеены мощным зельем. Он мог издавать лишь глухие, мычащие звуки, а его лицо залилось густым багровым румянцем. Он вскочил, глаза налились слезами бессильной ярости, и он начал беспомощно тыкать пальцем в мою сторону. Крэбб и Гойл застыли в оцепенении. Они тупо пытались разлепить рот своего покровителя, но зелье схватилось намертво. Гарри Поттер и Рон Уизли, сидевшие неподалёку, наблюдали за сценой с откровенным ужасом, в котором, однако, читалась и капля невольного восторга. Они не могли поверить, что я осмелилась на такое прямо на уроке Снегга. Профессор Снегг развернулся, его мантия взметнулась. Он увидел стоящего, мычащего и абсолютно беспомощного Малфоя, с каплями моего безупречного зелья на его мундире, и меня, стоящую в двух шагах с видом непроницаемой невинности. Его глаза сузились до ледяных щелочек. Он не мог не заметить мою провокацию. — РОХЕЛИС! — Его голос впервые за урок сорвался на низкий, сдавленный рёв. Он приблизился к моему столу, и вся его фигура излучала смертельную угрозу. — Вы не только проявили отвратительную, преступную самонадеянность, но и использовали моё задание для нападения на однокурсника! СЛИЗЕРИН не потерпит такого неконтролируемого... хаоса! — Он явно не знал, что со мной делать. Его гнев боролся с холодным расчётом, и в этой борьбе читалось нечто новое — щемящее, неприятное для него уважение к масштабу моего бесстрашия. Я смотрела профессору Снеггу прямо в его чёрные, ледяные глаза. В подземелье стояла мёртвая тишина, которую нарушали лишь приглушённое мычание Малфоя и тяжёлое сопение Крэбба. В тот миг меня пронзило ощущение всеохватности, словно само естество неестественным образом впитало в себя чувственное восприятие мира. Здание… Не Легилименция, нет, это было нечто иное… Я видела его насквозь, каждой клеточкой души. Мой голос прозвучал почти шёпотом, но он разрезал тишину и достиг каждого: — Я знаю, кто вы, профессор. Я сделала паузу, позволив его ненависти на мгновение смешаться с инстинктивным страхом быть разоблачённым. — В самой глубине своей души вы боитесь хаоса. — Мои глаза светились холодным синим огнём. — Боитесь, потому что привыкли всё контролировать. А я… могу его создавать. Я — воплощение хаоса. И затем я нанесла главный удар, проникнув в его самое болезненное и сокровенное прошлое, демонстрируя силу, превосходящую любое заклинание — силу психического проникновения. — Вы добрый человек, это видно. — Я произнесла это с таким искренним сожалением, что это прозвучало худшим из возможных оскорблений. — Я вижу ту любовь, что вы пронесли через всю жизнь… одну-единственную любовь. Ах, какая трагедия… Она не ответила вам взаимностью?  Затем я почувствовала что-то ещё… острую, ноющую боль, пронзившую изнутри. — О, это Скорбь! Она умерла... Незаживающая рана. Я подвела итог, не оставляя ему шанса на защиту: — Вы до сих пор любите её, сквозь все эти годы и пепел. Это… до глубины души печально. Но я уважаю вас, профессор. Не каждому дано пройти через такое пекло и остаться… человеком. Весь класс застыл. Гарри и Рон пребывали в шоке. Никто не понимал до конца, о чём я говорю, но все чувствовали невероятную эмоциональную тяжесть моих слов. Они видели, как их грозный профессор словно сломался на их глазах. Северус Снегг замер в полной, абсолютной тишине. Его лицо, обычно каменное, стало белым как мел. Его глаза, в которых всегда плескались лишь злоба и презрение, теперь на мгновение наполнились неконтролируемой болью и яростью. Я не просто оскорбила его — я сорвала с него маску, вытащила на свет его самую священную, самую тёмную тайну. Он не мог поверить, что какая-то первокурсница смогла это увидеть. Моя сила психологического проникновения была пугающей. Он понимал, что это не блеф. Он не мог меня наказать. Любое наказание сейчас, любой крик или снятие очков лишь подтвердили бы правоту моих слов перед всем классом. Снегг сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов. Он смотрел на меня с ненавистью, которая теперь была смешана с настоящим, чистым страхом и трепетом. — Молчать… — наконец выдавил он, и его голос дрожал. — Мисс Рохелис… Пятьдесят очков с Когтеврана… за… за неуместный философский анализ на уроке зельевария. Он резко развернулся, его мантия взметнулась, и он почти бегством направился к своему преподавательскому столу. Он игнорировал мычащего Малфоя. Он был просто не в состоянии смотреть на меня. Я, абсолютно не обращая внимания на потерю пятидесяти баллов, вернулась на своё место с царственным, невозмутимым видом. Мой взгляд нашёл Гарри Поттера. Он всё ещё не мог прийти в себя после той шокирующей, интимной атаки, которую я только что совершила на Снегга. Я наклонилась вперёд, мои белоснежные волосы почти коснулись его руки, и прошептала тем же проникающим, тихим тоном: — Ты думаешь, что сбежал от этого? Нет. Я смотрела прямо в его зелёные глаза за стёклами очков, и мои слова били точно в цель, в самую сердцевину его травмы: — Ты — его последний шанс на искупление. Рон, сидевший рядом, напрягся, не понимая, о ком я говорю. — Он тебя любит. — Я произнесла это с такой уверенностью, что эта мысль показалась Гарри одновременно абсурдной и неоспоримой.  — Но хочет ли он тебя спасти? Я выпрямилась и взяла в руки перо, демонстрируя, что разговор окончен. Гарри Поттер вздрогнул. Он смотрел на меня с совершенно потерянным выражением лица. Его мозг лихорадочно пытался соединить то, что я сказала о Снегге — человеке, которого он ненавидел, — с мыслью, что этот человек может... любить его. Мои слова засели в его голове как опасный, ядовитый крючок, который он не мог выбросить. Он открыл рот, чтобы задать вопрос, но не нашёл слов. Он просто не мог понять, откуда я знаю такие вещи. Рон Уизли наконец прошептал: — О чём ты, вообще? О ком? Что с тобой не так? Я проигнорировала Рона, достала из сумки новенькую, чистую тетрадь, открыла её и начала выводить на первой странице сложный, завораживающий символ хаоса. Урок зельеварения был закончен. Я посеяла семена сомнения и тревоги в самых важных умах. Снегг, всё ещё потрясённый, резко объявил: — Урок окончен! Вон отсюда! Все ученики поспешно начали собирать свои вещи. Малфой, чьи губы всё ещё болели, шипел проклятия мне вслед. Я встала, прижимая тетрадь к груди. Ко мне подошёл мой кот Ничто, который всё это время безмолвно наблюдал из-под стола. Я с абсолютно невозмутимым видом направилась к выходу, позволив коту Ничто следовать за мной по пятам. Проходя мимо Гарри, который всё ещё переваривал мои слова о Снегге, я действовала быстро и незаметно. Наклонилась, будто собираясь что-то добавить, и в этот момент молниеносно запустила руку в его карман. Мои движения были столь быстры и ловки, что Гарри даже не успел почувствовать прикосновения. Я вытащила его Шоколадную Лягушку — точнее, коллекционную карточку Дамблдора изнутри, — выпрямилась и, прежде чем выйти за дверь подземелья, подмигнула ошеломлённому Гарри. Я растворилась в коридоре, оставив Гарри в полном недоумении, а его самую ценную (и абсолютно бессмысленную) коллекционную карточку — в своей руке. Гарри Поттер моргает, пытаясь осознать, что только что произошло. Он чувствует лёгкую пустоту в кармане, инстинктивно хватается за него и обнаруживает, что Шоколадная Лягушка вместе с карточкой Дамблдора исчезли. — Эй! Она... она украла мою Лягушку! — кричит Гарри, окончательно выведенный из равновесия. Рон Уизли, всё ещё оправляющийся от провала с зельем и столкновения со Снеггом, смотрит на Гарри в ужасе: — Она не просто сумасшедшая, Гарри! Она воровка! Драко Малфой, которому наконец-то удалось разлепить губы, громко возмущается: — Она идиотка, Поттер! Ей место в Азкабане! ***Прошло несколько недель. Мои выходки в Когтевране стали легендарными. То я безупречно решала самые сложные задачи, то пыталась трансфигурировать библиотечные книги в лягушек — и у меня это почти получалось. Я теряла и зарабатывала очки с такой скоростью, что старосты Когтеврана хватались за голову. Наступил Хэллоуин. Большой зал был украшен парящими летучими мышами, оранжевыми тыквами и осенними цветами. Я сидела за столом Когтеврана, с наслаждением пробуя тыквенный пирог. Гарри и Рон, только что пережившие неприятный инцидент с Гермионой — Рон её обидел, и она сбежала в туалет со слезами, — выглядели нервными и виноватыми. И вот, в разгар пира, случилось нечто ужасное. В Большой зал ворвался профессор Квиррелл, наш заикающийся преподаватель Защиты от Тёмных Искусств. Он был в панике, его тюрбан съехал набок. — Тро-о-о-олль! В по-о-одземельях! — выдохнул он и рухнул в обморок прямо на пол. Поднялся абсолютный хаос. Крики, паника, студенты бросились к дверям. Дамблдор встал и рявкнул, как лев: — Префекты! Немедленно отведите студентов в спальни факультетов! Профессора — за мной! Я же, сидела за столом, и на моём лице расцвела самая широкая, самая радостная улыбка. Тролль! Это именно тот «качественный хаос», которого я так долго ждала. Я схватила ближайший тыквенный пирог — размером с тележное колесо — и вскочила на стол. Со звонким смехом я швырнула его в самую гущу паникующих гриффиндорцев, пытавшихся построиться за своим префектом. — Безумие! Наконец-то! Это лучшая вечеринка! — мой возглас, полный неподдельного восторга, пронёсся над залом. Пирог разбился с сочным шлепком, взметнув фонтан оранжевого крема, тыквенной мякоти и пряностей, вызвав новые волны испуганных визгов. Префекты смотрели на меня с откровенным ужасом. Не дожидаясь, пока кто-то опомнится и попытается меня остановить, я спрыгнула со стола и ринулась не к выходу в спальни, а к главным дверям Зала — туда, где должен был обретаться тролль. Мой кот Ничто бежал за мной с невозмутимым видом, будто мы проделывали это каждый день. Я легко обогнала растерянную толпу и профессоров, которые как раз пытались организовать оборону. Меня было уже не остановить. Выскочив в коридор, я тут же заметила Гарри и Рона. Они, нервно перешёптываясь, бежали в противоположную от всех сторону — вглубь подземелий. Очевидно, они искали Гермиону. Я замерла на перекрестке коридоров и крикнула им вслед: — И куда это мы собрались? Не за игрушками ли? Не забудьте вернуть мне мою Шоколадную Лягушку! И я двинулась за ними. Моей настоящей целью был тролль. Я быстро настигла мальчиков и увидела, что они, бледные от страха, прижались к стене в нише. Я заглянула из-за угла и увидела Его. Огромный, вонючий горный тролль ростом в двенадцать футов. Его тупая, покрытая бородавками голова почти касалась потолка, маленькие свиные глазки блестели в полумраке. В его мозолистой руке была огромная деревянная дубина, которую он с грохотом волочил по каменному полу. От него пахло, как от прокисших носков и общественного туалета. Гарри и Рон, пригнувшись в тени, обменивались торопливым шёпотом, словно потревоженные мыши.  — Гермиона наверняка уже ушла! — просипел Рон, его лицо приобрело болезненный зеленоватый оттенок. — Нам нужно возвращаться!   — Нет! — упрямо возразил Гарри, стиснув кулаки так, что побелели костяшки.  — Она пошла именно сюда! Мы должны её найти, во что бы то ни стало! Они обернулись и обомлели, увидев меня – за их спинами, словно тень, с улыбкой, обещавшей бурю. Секунду спустя Гарри и Рон, скованные ужасом, наблюдали, как я вышла из укрытия, бросившись, словно безумная, прямо навстречу горному троллю, опережая миг, когда чудовище могло бы учуять их страх. Тролль, воплощение тупой разрушительной силы, замер, поражённый моей белоснежной внешностью и абсолютной, леденящей душу невозмутимостью. Я начала громко и мелодично напевать странную колыбельную. Мой голос был чист и высок, но в этом каменном, пропахшем гнилью подземелье он звучал жутко и противоестественно. Тролль инстинктивно замер, его уродливая голова склонилась набок. Он выглядел очарованным и сбитым с толку. Я смотрела прямо в его крошечные, свиные глазки, полные тупой злобы. — Тише, — мой голос спал до интимного, проникающего шёпота. — Разве тебе не кажется, что вся эта жизнь — всего лишь скучный, грустный сон? Тролль издал низкое, гортанное ворчание, похожее на скрежет булыжников. Он сжимал свою дубину, но не атаковал. Он не понимал слов, но моё присутствие нарушало примитивную логику его ярости. Гарри и Рон выскочили из укрытия, забыв о собственной безопасности. — Кристина, нет! — крикнул Гарри, хватая меня за мантию, чтобы оттащить. Он понимал, что я сильна, но это был тролль. — Ты совсем рехнулась! Бежим! — завопил Рон, уже развернувшийся бежать, но прикованный ужасом к месту. Тролль пришёл в себя. Моя философия не сработала, но созданный мной хаос сделал своё дело. С оглушительным, утробным рыком он взметнул дубину – чудовищное орудие, размером с молодое деревце, просвистело в воздухе, обрушиваясь точно туда, где стояла я. Словно зачарованная, я не сдвинулась с места, даже когда эта колоссальная дубина, подобная телеграфному столбу, неслась ко мне, разрезая воздух. Вместо бегства я собрала в единый клубок всю свою волю. Мои голубые глаза вспыхнули ледяным огнём. Воздух вокруг сгустился, заряженный невидимой силой. Без палочки, без единого шёпота, я приказала молекулам замереть. Прямо вокруг дубины, уже почти коснувшейся моих волос, мгновенно нарос слой плотного, синеватого льда. Дубина, ставшая втрое тяжелее, резко замерла, затем рухнула на пол с оглушительным грохотом, проломив каменную плиту в сантиметре от моих ног. Я стояла совершенно невредимая, с лёгкой, торжествующей улыбкой. — Ты думаешь, твоя сила — это хаос? — крикнула я троллю, который в ужасе таращился на свою обледеневшую дубину. — Моя сила — это контроль над ним! Тролль издал пронзительный визг, полный животного замешательства и боли. Его примитивный мозг не мог осознать, что произошло, но всё его существо содрогнулось перед силой, превосходящей его тупое существование. Гарри и Рон смотрели на меня и на обледеневшую дубину с абсолютным, парализующим шоком. Они только что стали свидетелями невероятной магии, сотворённой первокурсницей без палочки, которая с лёгкостью остановила смертельную атаку. — Т-ты... ты снова без палочки! — заикался Рон, его лицо побелело. — Сейчас не время! Он снова нападёт! — крикнул Гарри, инстинктивно поднимая свою палочку. В этот момент из туалета за спиной раздался оглушительный женский крик. Это, без сомнения, была Гермиона. Тролль, разъярённый и испуганный, бросил свою дубину и с оглушительным рёвом ринулся на нас, размахивая огромными кулаками. Я не дрогнула. Мой взгляд упал на обледеневшую дубину, валявшуюся на каменном полу. Я сконцентрировала волю. Лёгкий, изящный взмах палочки — лишь для видимости, для соблюдения театральности. — Трансфигуро! — моё произношение было идеальным, специально небрежным, будто я поправляла завиток волос. Дубина исчезла, и на её месте, прямо под несуразными, неповоротливыми ногами тролля, мгновенно материализовалась огромная, ярко-жёлтая, откровенно скользкая гора банановой кожуры! Тролль, не заметив исчезновения оружия и не ведая о базовых законах физики, наступил на неё. Его ноги отъехали в разные стороны с комичным визгом, и он рухнул на каменный пол с оглушительным, сотрясающим стены грохотом. Всё подземелье содрогнулось. От тролля донёсся лишь сдавленный, булькающий стон — он был оглушён собственным падением. Я торжествующе вскинула руки, будто выходя на поклон после гениального представления. — Вот видите! Скучное оружие превратилось в изящную комедию! — воскликнула я, заливаясь счастливым, искренним смехом. Гарри Поттер смотрел на распластанного тролля и на ярко-жёлтую кожуру с выражением абсолютного, ошеломлённого неверия. — Банановые шкурки? Ты... ты трансфигурировала дубину в банановые шкурки? — в его голосе боролись восхищение и ужас перед тем, что он видел либо гениальный ход, либо квинтэссенцию безумия. Рон Уизли выглядел так, будто его сейчас вырвет от переизбытка эмоций — страха, шока, но при этом дикой, неконтролируемой радости. — Она его... уложила! — прохрипел он, не в силах вымолвить больше. В этот момент из дверей женского туалета вышла Гермиона Грейнджер. Её глаза были красны от слёз, но она была жива. Она застыла на месте, увидев огромное тело поверженного тролля и нас троих, стоящих над ним. — Что... что здесь произошло? Вы... вы его победили? — прошептала Гермиона, её голос дрожал от потрясения. Я подошла к Гермионе Грэйнджер, застывшей между телом тролля и ошеломлёнными мальчиками. Мой взгляд пронзил её заплаканные глаза, а слова прозвучали как приговор, вынесенный высшим существом:  — Думаешь, тебя спасли, гриффиндорская принцесса? Какая трогательная наивность. Спасение — всего лишь мираж в пустыне отчаяния.  Мои белоснежные волосы колыхнулись, когда я медленно обошла неподвижное тело тролля.  Ты – воплощение ума и красоты, что омрачены бушующим морем эмоций. — Я произнесла это с таким искренним сожалением, что это звучало как глубочайшее разочарование. — Прятать слёзы в затхлом туалете — верх пошлости. Если уж решила познать бездну, стоило броситься с гриффиндорской башни — чтобы уж наверняка.  Я наклонила голову, и моя улыбка стала очаровательно-зловещей.   — Впрочем, я не виню тебя, ты всего лишь хрупкое дитя, заблудившийся в лабиринте чужих ожиданий.  И завершила это финальным, психопатическим штрихом, коснувшись одновременно её красоты и моей собственной отчуждённости:  — Почти захотелось коснуться твоих губ... но мне противно прикасаться к чему-то столь смертному.  Я отвернулась, не удостоив её ответа. Моё послание было доставлено.  Гермиона Грэйнджер стояла абсолютно парализованная. Ей впервые сказали, что её ум и красота омрачены её же эмоциями. Мои слова, полные жестокой логики и презрения, ранили её куда глубже, чем грубость Рона. Она не находила слов. Гарри Поттер смотрел на меня с ужасом. Он понимал, что я не просто сильна — я морально сломана и опасна для всех вокруг.  Рон Уизли прошептал: — Она... она хуже тролля.  В этот момент, врезаясь в напряжённую тишину, из-за поворота в коридор ворвались Снегг, Макгонагалл и Квиррелл. Их взорам предстал оглушённый тролль, распластанный среди ярких банановых шкурок, и мы вчетвером, застывшие в немой сцене.   — Что! Здесь! Произошло! — прогремел гневный голос Макгонагалл, рассекая гробовую тишину. Я сохраняла идеальное, ледяное спокойствие. Наклонившись, я подняла одну из ярких банановых шкурок, демонстративно подержала её перед профессорами и произнесла с абсолютно невинным, почти детским выражением лица: — Мы? Мы просто проходили мимо. Я указала на распластанного тролля. — Этот глупый Тролль сам упал. Он не видел смысла в жизни и решил покончить с собой через скольжение. Это, конечно, скучно, но, Профессор, — я обратилась к Макгонагалл с приторной, сладкой вежливостью, — я к нему не прикасалась. Он — жертва собственной экзистенциальной тоски. Макгонагалл смотрела на меня. Её рот был сжат в тонкую, белую ниточку. Она не верила ни единому моему слову, но не видела самого акта. Её взгляд переключился на Гермиону, Гарри и Рона в поисках правды. Снегг смотрел на меня с концентрированной ненавистью, смешанной с растущей уверенностью, что я — самое опасное создание, когда-либо ступавшее в Хогвартс. Он знал.) Гарри и Рон молчали, не в силах вымолвить слово. Их разметанные мысли метались между мной, троллем и абсурдными банановыми шкурками. В этот момент они боялись меня куда больше, чем любого профессора. Гермиона Грейнджер, всё ещё содрогающаяся от моего психологического удара, но понимающая, что всем грозит суровое наказание, приняла своё, истинно гриффиндорское решение. Она встряхнула волосами и твёрдо шагнула вперёд. — Это... это моя вина, профессор, — голос Гермионы дрожал, но звучал упрямо. — Я сама пошла искать тролля, потому что думала, что справлюсь. Гарри и Рон пришли за мной, чтобы спасти. А Кристина... она просто... пыталась отвлечь его своим пением. А это... — Гермиона показала на банановые шкурки, отчаянно пытаясь прикрыть даже меня, — ...я просто нашла это на полу. Я наблюдала за её жалкой попыткой самопожертвования с лёгкой, почти восхищённой улыбкой. Какая трогательная, предсказуемая глупость. Макгонагалл, увидев следы слёз на щеках Гермионы и услышав её историю, выдохнула. Гнев в её глазах сменился строгой, усталой резиньяцией. — Двадцать очков Гриффиндору, — отчеканила она, — но не за храбрость, а за невероятное, поистине дурацкое везение, которое спасло вас от собственной глупости! Затем её взгляд, острый как скальпель, повернулся ко мне. — А вы, мисс Рохелис, немедленно возвращайтесь в башню Когтеврана. И если я хоть раз ещё увижу в ваших руках тыквенный пирог не по назначению, вы будете варить из него Склеивающее Зелье до самого своего выпуска. Я кивнула с улыбкой, в которой читалась не покорность, а абсолютная, безраздельная победа. Мой план сработал идеально: хаос был посеян, границы проверены, а слабые объединились перед лицом моего величия. Я развернулась и вышла из коридора, оставив профессоров разбираться с оглушённым троллем, а Гарри, Рона и Гермиону — впервые сплочёнными не дружбой, но шоком от столкновения с общим, куда более непредсказуемым безумием. ***После инцидента с троллем, завершившегося для Гермионы лишь лёгким выговором (и двадцатью очками Гриффиндору за ту самую смелость, что позволила ей прикрыть и меня), жизнь в Хогвартсе постепенно вернулась в привычное русло. Повсюду только и говорили, что-то о нападении тролля и о том, как невыносимо странно я себя повела. Я восседала в гостиной Когтеврана, залитой мягким солнечным светом. Вокруг меня ученики погрузились в книги, шахматы и напряжённые дискуссии о парадоксах. Воздух звенел от шелеста страниц, но стоило моему взгляду скользнуть в чью-то сторону, как разговор тут же замирал. Я была их самым блестящим позором, их проклятием и гордостью. Ко мне приблизилась Пенелопа Кристал, префект Когтеврана, симпатичная, но невероятно строгая девушка. Она явно нервничала, разговаривая со мной. — Кристина, — произнесла она, понизив голос. — Ты... невероятно талантлива. Но ты уже лишила факультет семидесяти очков — за «неуместный философский анализ» и «умышленную дезориентацию». — Она имела в виду инцидент с пирогом. — Тебе следует быть осторожнее. Мы ценим здесь мудрость, а не разрушение. Её взгляд скользнул по моему котлу, в котором, по упорным слухам, я варю не зелья, а концентрированную бессмыслицу. Я заливаюсь весёлым, звенящим смехом, от которого несколько когтевранцев вздрагивают и роняют книги. — Мудрость — это знать, когда перестать быть скучной, — игриво покачиваю я головой, и мои белоснежные волосы колышутся в такт. — Дай-ка мне свой конспект, Пенелопа. Я покажу тебе, как улучшить твою мудрость. Не позволяя ей опомниться, я выхватываю из её рук конспект по заклинаниям, который она так бережно прижимала к груди. Одним мгновенным, беззвучным актом воли — и лёгким движением палочки для видимости — я трансфигурирую каждую чернильную букву на страницах в крошечных, порхающих бабочек. Сотни разноцветных бабочек взмывают со страниц, кружась вокруг ошеломлённой Пенелопы, создавая сюрреалистичное и абсолютно разрушительное зрелище. Конспект превращается в стопку пустых листов. — Вот! — восклицаю я с победным смехом. — Разве это не намного интереснее, чем скучные слова? Теперь твоя мудрость — в воздухе! Пенелопа Кристал издаёт тихий, панический вздох. Её конспект, годы кропотливой работы, превратился в стаю бабочек. Она смотрит на пустые страницы с таким выражением, будто вот-вот разрыдается. — Мой... мой конспект! Кристина! Ты... как ты могла! — Она не в силах вымолвить больше, её голос дрожит от отчаяния. Остальные ученики Когтеврана смотрят на меня со смешанным чувством — восхищения силой трансфигурации и ужаса перед её абсолютной бесполезностью. Никто не может отрицать мастерства, но все понимают: это был акт чистого, беспримесного вандализма. Я насладилась представлением в гостиной Когтеврана. Бабочки медленно рассеялись, оставив после себя лишь лёгкий след перламутровой пыльцы. ***Спустя пару месяцев, после Рождества, я начала замечать странности. Гарри, Рон и Гермиона — которая теперь явно меня избегает, но в чьих глазах читается скрытый страх и уважение — постоянно о чём-то шепчутся, носятся по коридорам и выглядят подозрительно озабоченными. Я, разумеется, с лёгкостью подслушала их разговоры, используя свою проницательность и парочку незаметных заклинаний. Я узнала, что они одержимы идеей Философского Камня. И, что забавно, подозревают в его краже Северуса Снегга. Я-то знаю, что это не так. Я видела Квиррелла, чувствовала его двойственную натуру. И я знаю, что Снегг поглощён любовью, которая ему не принадлежит, — ему не до камня. Я знаю, что Философский Камень — предмет невероятной силы, способный даровать бессмертие и превращать металл в золото. И он звучит... до одури скучно, как я и предсказывала. Но разрушить нечто настолько могущественное и одновременно настолько банальное... Это был бы идеальный хаос.  Я нашла Гарри, Рона и Гермиону в самой глуши библиотеки. Они сидели, сгорбившись над книгами, вели свои шепотливые дебаты. При моём приближении они разом замолкли, и на их лицах отразилась виновность детей, пойманных с рукой в банке с конфетами. Гермиона отвернулась, уткнувшись носом в фолиант. Я подошла к их столу и, наклонившись так, что мои белые волосы создали занавес между нами и остальным миром, произнесла весело, но с хищным блеском в глазах: — Итак, вы ищете скучный камень, который превращает одни скучные вещи в другие скучные вещи?  Мои слова попали точно в цель, вызвав у них немой шок: откуда я знаю? — Мне кажется, вы не понимаете истинной ценности хаоса. — Я взяла перо со стола и провела им по столешнице, вычерчивая идеально ровную, гипнотическую спираль. — Но... я вам помогу. — Я откинула волосы и улыбнулась, обнажив зубы. — Мне срочно требуется новая игрушка. А камень... это прекрасная мишень для разрушения. Гарри Поттер нахмурился. Его глаза полыхали яростью, но в них читалось и вынужденное признание: я всегда оказывалась в эпицентре событий. — Откуда ты знаешь про Камень? И почему ты считаешь его скучным? Он дарует бессмертие! — возразил он, искренне не понимая моего презрения к такой силе. Рон Уизли нервно покрутил в пальцах свою палочку. — Нам не нужна твоя помощь, Рохелис! Ты только навлечёшь на нас ещё больше проблем! Гермиона Грейнджер повернулась ко мне. В её глазах бушевала война между страхом и острым, неподдельным интересом — она не могла отрицать мою гениальность. — Бессмертие — не скучно! Это вечность, отданная знаниям! — Вечность для бесконечного повторения, Гермиона, — парировала я, мой голос стал тише и пронзительнее. — День за днём, одни и те же книги, одни и те же мысли. Это не жизнь. Это коллекция пыльных томов. А камень... — я ткнула пером в центр спирали, — ...камень — это просто самый прочный переплёт в этой коллекции.  Я вздохнула с показным, театральным разочарованием, словно объясняла что-то очевидное трём непонятливым троллям. — Ладно. Вы не понимаете. — Я махнула рукой, отмахиваясь от их примитивной логики. — Я не буду его разрушать. Гермиона облегчённо выдохнула. — Я хочу его улучшить. Превратить не в Камень Бессмертия, а в Камень Абсурда. — Мои глаза вспыхнули холодным синим огнём при одной этой мысли. — Я вас проведу. Я знаю, как обойти защиты. Я выпрямилась во весь рост. — А взамен... — Я сделала многозначительную паузу, растягивая удовольствие. — ...вы пообещаете, что в течение недели будете каждый день носить на голове по горшку с цветами. Просто так. Гарри Поттер смотрел на меня с абсолютным, глубинным недоверием. Тролль, Снегг, магия без палочки — всё это было легче осмыслить, чем мои мотивы. — Горшок с цветами? — переспросил он, его брови поползли к линии волос. — Ты хочешь, чтобы мы... носили горшки с цветами? Рон Уизли покосился на меня с подозрением. — Это твой сумасшедший способ снять с нас все очки? Мы будем выглядеть как полные идиоты! Гермиона Грейнджер, всегда практичная, быстро взвесила все «за» и «против». Она знала, что я сильна и, возможно, действительно знаю путь. Унизительно? Да. Но это не угрожает ни Камню, ни их жизням. — Хорошо, — неожиданно согласилась Гермиона. — Мы обещаем. Неделю. Горшки с цветами. Но ты даёшь слово, что Камень останется невредим, и мы не совершим ничего, что грозит отчислением! Я улыбнулась, и моя улыбка озарила полумрак библиотеки ослепительным, безумным светом. — Отчисление? Как скучно. Я обещаю, что будет весело. Сделка была заключена. ***Той же ночью, под густым покровом темноты, мы вчетвером — Гарри, Рон, Гермиона и я — пробирались к запретному коридору на третьем этаже. Мы добрались до двери. Она была заперта. Гермиона уже тянулась к палочке, чтобы произнести «Алохомору» — заклинание, которое, разумеется, было бы бесполезно против такой защиты. Я вышла вперёд. — Скучно, скучно, скучно, — прошептала я, глядя на массивный замок. Я не использовала палочку. Я просто пристально посмотрела на него. Замочный механизм мгновенно раскалился докрасна и с шипением расплавился, стекая на каменный пол дымящимися каплями металла. Дверь бесшумно распахнулась. За ней нас ждал огромный, свирепый трёхголовый пёс! Я усмехнулась, чувствуя, как сердце забилось в предвкушении настоящей игры. Трёхголовый пёс, Пушок, рычал, и слюна капала с его трёх пастей на каменный пол. Гарри, Рон и Гермиона застыли в оцепенении, парализованные ужасом. Я же смотрела на Пушка. Я не произносила заклинаний и не доставала палочку. Я обратилась к нему с той же проникающей, гипнотической силой, что использовала против Снегга. — Ты — символ верности, но скован скучной обязанностью, — сказала я, и мой голос звенел в тишине, словно колокол. — Ты заслуживаешь быть свободным! Я проецировала в его примитивный, огромный мозг одно-единственное, невыносимо мощное чувство — жажду бежать. Жажду, что была сильнее любого заклятья или приказа о верности. Пёс издал громкое, жалобное скуление. Он смотрел на меня всеми шестью глазами, в которых вспыхнуло внезапное, мучительное осознание своей несвободы. Для него я стала спасительницей, сулящей желанное освобождение. Пушок медленно попятился от люка, через который нам предстояло спуститься. Он припал к полу, виляя хвостом — зрелище одновременно нелепое и трогательное, — и наконец скрылся в тенях коридора, оставив путь открытым. Гарри, Рон и Гермиона стояли с разинутыми ртами. — Что... что ты ему сказала? — прошептала Гермиона, поражённая тем, что моя психологическая атака подействовала даже на магическое существо. — Как ты просто... заставила его уйти? Рон выглядел так, будто видел привидение: — Она... она и тролля заставит скулить! Она просто... опасна. Гарри Поттер смотрел на меня с новым уровнем уважения, смешанным с леденящим ужасом. Он понимал, что моя сила крылась не в учебниках, а в моём абсолютно ином, сломанном, но гениальном сознании. Я превратила главного охранника в своего союзника. Я, не удостоив их шок вниманием, подошла к люку, теперь свободному. — Свобода — самый эффективный инструмент для разрушения оков, — объявила я им. — Вперёд, смертные. Пора найти этот невыносимо скучный Камень. Я открыла люк, и перед нами зияла темнота, пахнущая сырой землёй и тайной. Я, не говоря ни слова, бросила на Гарри, Рона и Гермиону взгляд, полный чистого, безудержного восторга. — Уииииииии! — раздался мой звонкий, радостный крик, когда я, без малейшего колебания, шагнула в пустоту и исчезла в тёмном провале люка. Гарри, Рон и Гермиона в ужасе смотрели в чёрную дыру. Через мгновение они услышали мягкий, пружинистый звук и мой громкий, ликующий смех, доносящийся снизу.  Я приземлилась прямо в заросли дьявольских силков — живых, извивающихся растений, которые мгновенно начали обвивать мои руки и ноги. Но я была к этому готова. В тот самый миг, когда холодные, скользкие побеги попытались сдавить моё горло, я мгновенно трансфигурировала их. Без заклинания, без палочки — лишь чистая, сфокусированная воля. Извивающиеся, смертоносные лианы превратились в огромную, мягкую, упругую батутную сетку, сплетённую из нежных, но прочных стеблей и покрытую бархатистым мхом. Я оттолкнулась от неё с весёлым визгом. На моём лице застыло выражение абсолютного, детского наслаждения. — Вот! — крикнула я наверх. — Разве это не веселее, чем банальная смерть? Я принялась подпрыгивать на упругой поверхности, дожидаясь остальных. Гарри, Рон и Гермиона, застыли в шоке. — Она... она превратила дьявольские силки в батут? — прошептал Гарри, его глаза за очками стали круглыми от изумления. Гермиона смотрела на меня с восхищением, смешанным с привычной тревогой. — Это... невероятно сложная трансфигурация! Идеальное преобразование органической материи! Рон стоял бледный, как полотно, будто его вот-вот стошнит. — Я ненавижу тебя, Рохелис! Ты сумасшедшая! Я лишь рассмеялась, подпрыгнула выше и, перевернувшись в воздухе, крикнула: — Смерть — это так скучно! А прыгать — весело! Может, передумаете и присоединитесь? Я перестала прыгать на упругой поверхности. Мои глаза скользнули по Гарри, который нерешительно заглядывал в тёмный провал над нами. — Твоя храбрость — всего лишь инстинкт, — сказала я ему, и мой голос, многократно усиленный эхом, заполнил подземное пространство. — Моя — осознанный выбор. Посмотрим, как твой инстинкт справится со свободным падением. Я сконцентрировала волю. Без палочки, без единого звука, я применила чистую, невидимую силу, которая сорвала его с места. Гарри Поттер издал резкий, прерывистый вздох. Он почувствовал, как неведомая мощь толкает его вперёд, и он не успел даже среагировать. С коротким криком он полетел вниз, прямо в центр мягкого батута, сотканного из бывших силков. Следом, вцепляясь друг в друга с инстинктивным ужасом, с громким шлепком приземлились Рон и Гермиона, не успевшие его удержать. Все трое оказались на упругой поверхности, сбившись в кучу. Они в замешательстве осознали, что целы и невредимы. Я стояла над ними, всё ещё покачиваясь на пружинящих лианах, и заливалась громким, искренним, почти музыкальным смехом. — Поздравляю, гриффиндорцы! Ваш стадный инстинкт сработал безупречно! Рон, багровея от ярости, вскочил на ноги: — Ты! Ты психопатка! Ты могла его убить! Гермиона смотрела на меня с новым, леденящим страхом, окончательно осознав, что я абсолютно непредсказуема и неуправляемая.  — Нет, Рон, — возразил Гарри, потирая ушибленное плечо. — Она знала, что мы приземлимся сюда. Она просто хотела заставить нас прыгнуть без раздумий. Я приложила руку к сердцу и отвесила глубокий, почти театральный поклон, едва сохраняя равновесие на качающейся поверхности: — Ваша проницательность похвальна, Поттер. Наконец-то вы начинаете понимать, насколько увлекателен ход мыслей вашего противника. Батут под ногами медленно начал терять форму, лианы ослабевали — концентрация воли рассеивалась. Мы быстро нашли следующий провал в полу и прыгнули в него, приземлившись в новом помещении. Я увидела огромный зал, пронизанный порывами ветра и наполненный мерцающим звоном. Тысячи крошечных, блестящих ключей носились в воздухе, как стая радужных птиц. Прямо перед нами была массивная дубовая дверь с одним-единственным замочным отверстием. Среди этой мириады летающих ключей нужно было найти единственный, который подойдёт. Гарри и Рон тут же начали метаться, беспомощно хватая воздух. Гермиона щурилась, пытаясь найти логику или подсказку в хаотичном полёте. Я же стояла, заложив руки за спину, и наблюдала за этим суетливым балетом с лёгкой, презрительной усмешкой.  Через пару мгновений вся эта возня мне резко надоела. Я извлекла свою волшебную палочку. Моё движение было стремительным и сложным — таким, что могло бы поставить в тупик любого семикурсника. Магия вырвалась беззвучно, точная и сконцентрированная. — Спите, маленькие, скучные ключики! — воскликнула я с игривой интонацией. Мгновенно тысячи порхающих ключей, до этого висевших в воздухе подобно рою металлических стрекоз, рухнули на каменный пол, подняв оглушительный, немелодичный звон. Комната наполнилась грохотом падающего металла, словно гигантская рассыпалась связка. Я убрала палочку, на моём лице играла лёгкая улыбка. Гермиона смотрела на меня в шоке: «Ты... ты наложила на них массовое заклинание сна?» Я указала на груду ключей, лежавшую у ног Гарри. — Теперь он твой. Возьми любой, что выглядит до неприличия скучным и настоящим. Гарри, Рон и Гермиона бросились к куче. Гермиона, щурясь, быстро проанализировала груду металла. — Вот он! — воскликнула она. — Смотрите, он потрёпанный, будто его уже использовали! Она схватила самый заурядный, местами потертый серебристый ключ. Гарри подбежал к двери, вставил его в скважину. Раздался чёткий, удовлетворяющий щелчок. — Ты... это невероятно, Рохелис, — признала Гермиона, и в её голосе звучало неподдельное, хотя и неохотное, уважение. — Невероятно скучно? — парировала я. — Я просто убрала раздражающий шум. Пошли. Вчетвером мы перешли в третью комнату. Она была огромна, а её пол представлял собой гигантскую шахматную доску. Перед нами замерли волшебные шахматные фигуры — выше человеческого роста, высеченные из чёрного и белого мрамора. Рон Уизли мгновенно узнал испытание: «Это шахматы профессора Макгонагалл! Нам нужно выиграть партию, чтобы пройти!» Следовало занять места выбывающих белых фигур и сразиться против чёрных. Гарри занял место слона, Гермиона встала на позицию ладьи. Рон, как сильнейший игрок, без колебаний принял роль Коня.  — Кристина, тебе нужно встать туда, где тебя не атакуют в первую очередь! — крикнул Гарри, явно беспокоясь о том, что я была их самым мощным и непредсказуемым оружием. — Ты должна остаться в безопасности! Оставалось одно пустое место — для меня. Я подошла к линии пешек и заняла место самой незащищённой, передней фигуры. Я смотрела на Рона Уизли. — Я — та, кого ты можешь потерять, — сказала я ему с тихой, но пронзительной серьёзностью. — Но потеря пешки ради победы — это скучный расчёт. Я выпрямилась, и мой взгляд бросил ему вызов. — Докажи, что ты можешь победить, не жертвуя мной. Рон, чувствуя на себе давление моей воли и скрытую угрозу — я действительно не простила бы ему такое решение, — принял вызов. Он стал Наездником. Игра началась. Каменные фигуры двигались с оглушительным грохотом. Рон, под давлением моих слов, играл блестяще. Он использовал идеальные, но при этом смелые ходы. Гарри в роли Слона и Гермиона в роли Ладьи беспрекословно следовали его указаниям. Партия шла тяжело. Чёрные фигуры били белые с невероятной силой, разлетаясь на осколки. Мы видели, как Гарри и Гермиона сжимались от страха, когда фигуры сталкивались. Наконец наступил критический момент. Чёрная Королева нацелилась на мою позицию. Это был шах Рону. Ему приходилось пожертвовать либо мной, либо собой. Рон посмотрел на меня. Я стояла абсолютно невозмутимая на месте пешки, готовая к разрушению. — Я знаю! — крикнул Рон. — Королева чёрных, бей меня! Я — Наездник! Рон пожертвовал собой, чтобы спасти меня, Гарри и Гермиону. Он спрыгнул со своего места, и огромная чёрная Королева ударила его по голове. Рон рухнул без сознания. Я не шелохнулась и смотрела на тело Рона. — Похвально, — тихо произнесла я. — Он предпочёл честь скучному расчёту. Шах и мат! Я объявила мат чёрному Королю. Шахматная доска и фигуры мгновенно замерли. Проход в следующую комнату открылся. Гарри и Гермиона, потрясённые жертвой Рона, бросились к нему. — Он без сознания! — крикнул Гарри. — С ним всё будет в порядке. Он просто оглушён, — сказала Гермиона. — Но мы должны идти! Камень! — Вы вдвоём идите дальше, — сказала я, указывая на Гарри и Гермиону. — Я выполнила свою часть сделки, доставила вас сюда. Теперь моё время. Я шагнула вперёд, переступая через бездыханное тело Рона. Я смотрела на Гарри и Гермиону с торжествующей улыбкой. — Там, впереди, вас ждёт Снегг. Вы правы, он там, — солгала я, чтобы подтолкнуть их вперёд. — А я останусь. Я хочу поговорить с Рыцарем, который пожертвовал собой ради Пешки. Скука повержена. Я нежно коснулась лба Рона, и он издал тихий, почти счастливый стон. Гарри и Гермиона поняли, что я не отступлю. — Кристина, ты обещала, что с ним всё будет в порядке! — крикнула Гермиона. — С ним всё будет в порядке. Он просто немного поспит. Моё слово — не ложь. А теперь — уходите! Камень ждёт героя, — сказала я, указывая на дверь. Гарри, понимая, что я сильна и непредсказуема, схватил Гермиону за руку и потащил в следующую комнату. Я осталась одна с Роном Уизли. Я смотрела на него, затем на застывшую шахматную доску. Я достала палочку. Провела ею над всей громадной каменной шахматной доской и произнесла с весёлой интонацией, но сконцентрированной, плотной магией: — Трансфигуро! Все массивные каменные фигуры — Короли, Ферзи, Кони, Слоны — мгновенно преобразились. На их месте возникли крошечные, сияющие золотые горшки, в каждом из которых цвели яркие, живые, но слегка странноватые цветы. Зрелище было сюрреалистичным: поле недавней битвы превратилось в роскошный, сверкающий сад. Я взяла один из горшков и водрузила его на голову мирно спящего Рона Уизли. — Ты выполнил свою часть сделки, Рыцарь, — сказала я ему с той особой нежностью, что доступна лишь психопатам. — Теперь ты будешь цвести. Я оставила Рона почивать среди золотого сада. Я прошла через дверь и оказалась в следующей комнате. Я не стала тратить время на логические загадки — вроде зелий Снегга — или ловушки вроде колдовского огня, зная, что эти испытания были предназначены для умов вроде Гермионы и Гарри. Они должны были их задержать. Я проскользнула сквозь комнату со зельями, не удостоив их взглядом, и ворвалась в последнее помещение. Защитная магия попросту не сработала против меня. Внутри стоял лишь один предмет: Зеркало Еиналеж. Перед ним в панике и отчаянии застыл профессор Квиррелл. Я застала Квиррелла в полном одиночестве — Гарри и Гермиона ещё не успели добраться сюда. Квиррелл, услышав шаги, резко обернулся, его тюрбан съехал набок. Он увидел меня — совершенно невозмутимую, стоящую на пороге. — М-м-мисс Рохелис! Что вы здесь делаете? Вам положено быть в спальне! — заикаясь, выпалил он. Я полностью проигнорировала заикающегося Квиррелла. Мой взгляд был прикован к величественному, древнему Зеркалу Еиналеж. Я подошла прямо к нему вплотную. Я не произносила заклинаний. Я просто смотрела на своё отражение, ожидая, что оно явит самое сокровенное желание моей души. В зеркале проступило моё отражение. Я увидела себя, Кристину Рохелис, держащую в руке Философский Камень — маленький, алый, излучающий сияние. Моё отражение сжало Камень в кулаке — и мгновенно трансфигурировало его в ничто, в чистый, незапятнанный пустотой воздух.  Моё отражение улыбнулось. Я тоже улыбнулась. Моя улыбка переросла в ликующий, безумный возглас: — Вот оно! Идеальное желание! Разрушение скучной вечности! В этот миг сработала мгновенная магия Зеркала. Поскольку я не желала использовать Камень, а жаждала его уничтожить, Зеркало, повинуясь своему парадоксальному предназначению, материализовало Камень прямо у меня в кармане! Я почувствовала, как в складках мантии появился тёплый, твёрдый предмет. Квиррелл наблюдал за этой сценой с абсолютным, обезумевшим ужасом. — Н-н-нет! Невозможно! О-о-н должен был хотеть и-и-использовать его! — закричал Квиррелл в отчаянии. Внезапно Тёмный Лорд на его затылке потерял контроль. Из-под тюрбана Квиррелла донёсся холодный, змеиный шёпот, полный ярости: — ДУРА! ОТДАЙ КАМЕНЬ! НЕМЕДЛЕННО! Квиррелл простонал от боли и медленно, мучительно развернулся ко мне спиной, чтобы Тёмный Лорд, чьё лицо было искажено гневом, мог говорить с мной напрямую. Передо мной был Волан-де-Морт, прикреплённый к затылку Квиррелла. Он смотрел на меня с бешенством, его красные глаза пылали. — ТЫ — НАГЛАЯ МЕЛКАЯ ТВАРЬ! ТЫ ПОСМЕЛА УКРАСТЬ МОЁ БЕССМЕРТИЕ! — прошипел Волан-де-Морт. Я ощутила в кармане горячий, пульсирующий жар Философского Камня. Спокойным, почти церемониальным жестом я извлекла его, поднимая кроваво-красный кристалл так, чтобы и Квиррелл, и его ужасный пассажир могли его видеть. На моём лице расцвела абсолютно безумная, но завораживающая улыбка. — Ты ищешь бессмертие? — спросила я Тёмного Лорда, глядя прямо в его красные, бесчувственные глаза на затылке Квиррелла. — А я ищу идеальную смерть. Я склонила голову набок, и мои белые волосы мягко колыхнулись. Мой тон был одновременно соблазнительным и ядовитым. — Почему бы нам не объединить усилия? Я могу сделать твою смерть поистине незабываемым произведением искусства! Я предлагала ему не союз, а артистическое сотрудничество в акте его собственного уничтожения. Волан-де-Морт замер. Мои слова были не просто оскорблением — они бросали вызов самой основе его философии. Он жаждал вечного величия, а я предлагала ему величайший финал. Я увидела, как на мгновение его ярость сменилась леденящим душу любопытством, смешанным с ненавистью. — Объединиться... с тобой? — его голос был похож на шипение ядовитой змеи.— Ты — безумная девчонка! Я — величайший волшебник всех времён! — А я — самая интересная, — парировала я. — Ты боишься скуки, Лорд. А я — воплощение хаоса. Камень твой... если ты пообещаешь, что твоё следующее воплощение будет достойно моих... рецензий. В этот критический миг, когда Волан-де-Морт колебался, разрываясь между желанием немедленно убить меня и интригующей призрачной возможностью... ...дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался Гарри Поттер. Похоже, он увидел, как я проскользнула мимо оставшихся ловушек, и отослал Гермиону назад к Рону. — Отойди от него, Кристина! — крикнул Гарри, и в его глазах читался не только ужас, но и яростная решимость, когда он впервые увидел лик Тёмного Лорда. Волан-де-Морт мгновенно утратил ко мне всякий интерес. Вся его концентрация, вся его кипящая ненависть теперь были прикованы к Гарри — его истинному врагу, его заклятому противнику. — ПОТТЕР! — проревел он, и этот звук был полон такой первобытной ярости, что даже воздух задрожал. Я держала Философский Камень между пальцами, ощущая его пульсирующее тепло. Мой взгляд скользнул с искажённого яростью лица Волан-де-Морта на напряжённое лицо Гарри, и в глазах у меня вспыхнула безумная, но кристально ясная уверенность. — Ах, бедный Тёмный Лорд... Пытался оборвать жизнь младенца, а оборвалась нить твоего собственного существования. Ирония просто восхитительна, не находишь? Мой голос, прозвучавший поверх шипения Лорда и тяжёлого дыхания Гарри, на мгновение приковал к себе всё внимание в комнате. — Чего ты хочешь, повелитель тьмы? Власти? Богатства? Мести мальчику со шрамом? — Я покачала головой с выражением глубочайшего, почти физиологического разочарования. — Безумная, говорите? Да, я — сама квинтэссенция безумия. Но сквозь хаос я вижу мир яснее всех вас, вместе взятых. Я объединила их в своём презрении, указав кончиком камня то на одного, то на другого. — Великий тёмный волшебник, не знающий, чего хочет, и мальчик, следующий чужим идеалам... Вы оба жалки и по-своему очаровательны в этом своём ничтожестве. Я прижала Камень к груди, и на моём лице расцвела светлая, почти ангельская улыбка. — А что, если я уничтожу его? — произнесла я с такой незыблемой уверенностью, что сомнений в моей решимости не оставалось. — Что тогда будете делать? Убьёте друг друга? Волан-де-Морт издал звук, похожий на шипение раскалённого металла. Его ярость стала почти осязаемой. Кожа на затылке Квиррелла покраснела и покрылась волдырями — Лорд терял контроль над своей магией. — НЕ СМЕЙ! ТЫ НЕ ПОСМЕЕШЬ! БЕССМЕРТИЕ — ЭТО ЕДИНСТВЕННАЯ ЦЕННОСТЬ! Гарри Поттер смотрел на меня с абсолютным, первобытным страхом. В его глазах читалось осознание, что я, возможно, представляю угрозу куда более непредсказуемую, чем сам Тёмный Лорд. Он понимал — с исчезновением Камня рухнет весь смысл их миссии. — Кристина, нет! Не делай этого! Его можно использовать для добра! — в его голосе впервые прозвучала отчаянная мольба, обращённая ко мне. Мой вопрос — «Убьёте друг друга?» — повис в воздухе, обнажая до жути абсурдную суть их извечного противостояния. Я сжала Философский Камень в своей ладони. Моя улыбка стала светлой, почти ангельской, излучающей чистую, безудержную радость от предстоящего акта абсолютного разрушения. В следующее мгновение Камень, величайший артефакт магического мира, не взорвался и не превратился в песок. Он просто... перестал существовать. Сжался в точку и обратился в ничто — в идеально пустое, незанятое пространство. Моя рука разжалась. Она была пуста. В комнате повисла абсолютная, леденящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием. Волан-де-Морт издал нечеловеческий, пронзительный вопль — сплав ярости, ужаса и невыносимой боли. Его бессмертие было украдено. Кожа на затылке Квиррелла задымилась и поползла, плоть плавилась под ядовитым шквалом его гнева. — ТЫ ЗАПЛАТИШЬ ЗА ЭТО! ТЫ УНИЧТОЖИЛА МОЮ ВЕЧНОСТЬ! — его голос сорвался в хриплое, бессильное шипение. Гарри Поттер смотрел то на мою пустую ладонь, то на корчащегося Квиррелла. Он понимал, что я только что спасла его и, возможно, весь мир, но сделала это с видом, полным безразличия и презрения к самой сути их борьбы. Квиррелл начал гореть. Его тело, служившее сосудом, больше не могло выдерживать ярости и потери своего пассажира. Призрачная, искажённая тень Волан-де-Морта с последним проклятием вырвалась из него и, прошипев обещания мести, растворилась в каменных стенах. Квиррелл безжизненно рухнул на пол. Я стояла над его телом, в самом эпицентре собственного разрушительного триумфа. Я повернулась к Гарри Поттеру. — Миссия выполнена, Поттер, — сказала я. — Бессмертие повержено. Это было... почти весело. В этот момент за дверью послышались тяжёлые, торопливые шаги и властный голос. В комнату вошёл профессор Альбус Дамблдор. Его взгляд, быстрый и всевидящий, мгновенно оценил картину: Гарри Поттер, стоящий в оцепенении. Бездыханное тело Квиррелла на полу. И меня, с безмятежной, почти невинной улыбкой и пустыми руками. Дамблдор остановил свой проницательный взгляд на мне. В его глазах читалась сложная гамма чувств: удивление, острая догадка и глубокое, настороженное понимание исходящей от меня опасности. — Мисс Рохелис, — произнёс Дамблдор, и его тихий голос тем не менее заполнил собой всё пространство комнаты. — Объясните, что произошло здесь. Где Философский Камень? Я встретила его взгляд, не моргнув глазом, и моя улыбка стала ещё лучезарнее. Я громко рассмеялась. Мой смех был чистым, серебристым перезвоном, но в этой комнате, пахнущей смертью и пеплом, он звучал жутко и триумфально. — Профессор, Философский Камень... всего лишь пустая безделушка, — я легкомысленно махнула рукой, будто отгоняя назойливую мошку. — В Зеркале я увидела, как обращаю его в ничто, как улыбаюсь, глядя на исчезновение. Что ж, я просто воплотила видение. Я смотрела прямо в пронзительно-голубые глаза Дамблдора, и моя проницательность, острая, как бритва, безжалостно вонзилась в самую сердцевину его давней раны. В тот же миг меня захлестнула та же мучительная волна, что и в кабинете Снегга, – сквозь меня хлынул бурлящий поток обжигающих эмоций, пережитых волшебником, стоящим напротив. — Судьба? Предназначение? А знаете, в тот миг меня накрыла волна... нежности. Странной, всепоглощающей любви. — На моём лице на мгновение отразилось неподдельное недоумение. — К кому? Не знаю. Просто... вся эта жизнь кажется до смешного бессмысленной, а камень — лишь жалкая попытка придать ей вес. Бессмертие... Какая скука. Тьма... Свет... Какая разница, если финал один? Я сделала шаг вперёд, и мой голос снизился до интимного, пронизывающего шёпота: — Я вижу мир иначе, профессор. Я вижу его насквозь, до самой гнилой сердцевины. Я вижу вас. Я произнесла слова, которые никто не решался произнести вслух, срывая с него вековые покровы: — Вы любили волшебника. Великого. Любовь, оставшаяся без ответа. Как это... по-человечески банально. Дамблдор побледнел, словно привидение. Он застыл, окаменев. Его глаза, обычно сиявшие житейской мудростью, на мгновение потухли, отразив бездонную, давно похороненную боль. Его величайшая тайна, которую он нёс всю жизнь, была вырвана на свет и выставлена напоказ. Я подвела итог с холодным, философским приговором: — Эта скорбь будет с вами до конца дней, а Камень лишь разбередит старую рану, заставит ее кровоточить сильнее. Вы ведь понимаете, что я пытаюсь вам сказать? Альбус Дамблдор смотрел на меня с абсолютным, первозданным ужасом. В этот миг он понял, что перед ним не просто одарённая ученица, а существо, способное проникнуть в самую душу, в самую волю. — Мисс Рохелис... — имя вырвалось у него с трудом, почти беззвучно. Гарри Поттер смотрел то на Дамблдора, то на меня. Он не понимал сути моих слов, но всем существом ощущал их разрушительную, сокрушающую душу силу. Я достигла пика. Уничтожила Камень и обнажила душу сильнейшего волшебника. Дамблдор сделал глубокий вдох. Он не мог позволить себе потерять самообладание. — Мисс Рохелис, — произнёс он, и его голос вновь приобрёл твёрдость, но в ней теперь звучала скрытая, стальная угроза. — Вы обладаете даром, что граничит с величайшим проклятием. Камень... если он уничтожен, то пусть так и будет. Идите. И знайте, что я буду пристально наблюдать за вашим хаосом. Надеюсь, он не станет для вас слишком... скучным. Я спокойно развернулась и вышла из комнаты, оставив Дамблдора наедине с телом Квиррелла и Гарри Поттером, в чью голову были посеяны зёрна сомнений о его директоре. Я вернулась в гостиную Когтеврана. Миссия была завершена. Эпилог: Первого Года Утром меня не вызвали к директору. Дамблдор не раскрыл мою роль в исчезновении Камня. Потрясённый тем, как я обнажила его самую сокровенную тайну, он предпочёл оставить меня в тени, опасаясь, что любое публичное наказание сделает меня еще более неконтролируемой. Официальная версия гласила: профессор Квиррелл, одержимый маниакальной идеей завладеть Философским Камнем, погиб в собственноручно расставленных ловушках. Гарри Поттер — великий герой, в одиночку спасший Камень. ***Я встретила Гарри, Рона и Гермиону в Большом зале за завтраком. Рон Уизли выглядел бледным, но живым. Он смотрел на меня с ужасом, но на его голове красовался тот самый маленький золотой горшок с цветком, который я трансфигурировала. Он выполнял свою часть сделки. Гермиона Грейнджер смотрела на меня со смесью восхищения, страха и неприязни. Я стала её личным испытанием на прочность. Гарри Поттер подошёл ко мне. — Кристина, — тихо сказал он. — Спасибо. За то, что спасла мир. Но... зачем ты его уничтожила? И зачем ты сказала Дамблдору то... что сказала? Я взяла с тарелки кекс и внимательно на него посмотрела. — Скука, Поттер. Одна лишь скука. И не благодари. Я сделала это для себя. Я наклонилась к нему. — Иди и носи свой шрам. Он, по крайней мере, виден. А мой хаос — внутри. Я достала из кармана его украденную карточку из Шоколадной Лягушки и положила на его тарелку. — Держи. Скучная коллекция должна быть полной. ***На заключительном пиру Дамблдор объявил победителя Кубка факультетов. Поскольку я лишила Когтевран семидесяти очков за «неуместный философский анализ», но затем вернула их за «блестящую трансфигурацию» и «невероятную проницательность», мы финишировали вторыми, уступив Слизерину, но с крайне нестабильным счётом. В самом конце Дамблдор поднялся и, глядя прямо на наш стол, изрёк: — И, в завершение, я должен отметить одну ученицу. Мисс Кристину Рохелис из Когтеврана. За демонстрацию невероятной, хоть и совершенно неконтролируемой магической силы, за проницательность и за... уникальность в методах познания, я присуждаю Когтеврану... ноль очков. Ибо ваши действия не поддаются ни одному известному критерию оценки. Я улыбнулась. Я стала единственной ученицей в истории, получившей ноль баллов за «оригинальность». ***Я устроилась в купе Хогвартс-экспресса. Мой кот Ничто свернулся у меня на коленях. Ко мне так никто и не подсел. Рон, Гарри и Гермиона прошли мимо. Рон всё ещё носил на голове тот самый горшок с цветком. Я наклонилась к окну и увидела на платформе Снегга. Он смотрел прямо на мой вагон. В его взгляде читалась угроза и глубокое, не смытое унижение. Он никогда мне этого не простит. Я посмотрела на него. Улыбнулась и, поднеся кончики пальцев к губам, послала ему воздушный поцелуй — знак того, что я его вижу, и его ненависть меня лишь забавляет. Снегг резко отвернулся. Я покидала Хогвартс, оставив за собой чистый, уже ставший легендой, хаос.