Часть 1

Его убили три дня назад. Безжалостно, без права на сопротивление и борьбу. Вогнали нож глубоко под кожу и прокрутили лезвие. Хитклиф не смог даже пошевелиться, скованные наручниками руки лишали этой возможности. От голых стен подвала эхом отразился душераздирающий крик. Мир на короткий миг стал оглушительно громким. Оружие вышло из плоти с тихим хлюпаньем. Время для меня остановилось. Бесконечная карусель звуков вокруг набирала обороты. Грохот выбитой двери, негромкие хлопки выстрелов, кажется, пистолеты были с глушителями. После каждого выстрела, свистящего над головой, я содрогался, как от удара. Тело, упавшее в полуметре от меня с пробитой во лбу дырой было кем-то из людей Адама, я тогда попытался прикрыть голову. После неудачной попытки вжался в ржавую металлическую трубу, которую все это время подпирал спиной. Под браслетами наручников темнела запекшаяся кровь. Кровь. Она была везде. Я видел ее на полу, где впитавшись в бетон она казалась почти черной, на Хитклифе, распростершемся слева от меня тряпичной куклой, спереди, источаемая простреленной головой и где-то в углу помещения видел сгибавшегося пополам прихвостня Мистера Эна с неестественно белым даже в полумраке подвала лицом и боком, на котором со стремительной скоростью расползалось багровое пятно. Взглянув себе под ноги, мне на секунду показалось, что я сижу, утопая в крови. Она мерещилась мне на собственных руках, навеки въевшаяся кожу коричневыми пятнами, на лице Скэриэла, замершего в немом оцепенении, на светлых, торчащих из-под шапки, волосах Хитклифа. Ее было лишком много. Металлический запах бил в голову, путая мысли. Меня тошнило. Было до ужаса странно видеть некогда живых и здоровых людей такими. Уязвимыми, слабыми, истекающими кровью. Воображение давало сбой. Я не мог сопоставить происходящее с той кашей, в которую перемололи мои мысли. Пришел в себя я только когда все окончательно стихло и воздух разрезала оглушительная тишина. Вокруг как в замедленной съемке сновали люди, они копошились, выносили раненых, Шерр и , кажется, Кэмерон, направлялись к нам. Наконец переборов подступающую тошноту и найдя в себе силы обернуться, я посмотрел на Скэриэла. Он стоял поодаль, на коленях перед Хитклифом, точно каменное изваяние, прижимаясь лбом к его лбу и не предпринимая попыток помочь. Сердце в грудной клетке забилось в страшной агонии. И только тогда я всё понял. Понял крик, который стал последним, обороты ножа-бабочки в чужой груди и тяжёлый выдох Скэриэла по окончании пытки. Готье был мертв. Несколько ночей до похорон мне снились кошмары. Подвал полуразрушенного здания, ставший нам мучительной клеткой, пол, сплошь залитый алым, хлопки, бездыханные тела, и, наконец, Скэриэл, неподвижно склонившийся над Хитклифом в прощальном, полном боли жесте. Я просыпался, прошибленный холодным потом, вскакивал десяток раз за ночь и отстукивал шагами по комнате нервный ритм, борясь с постоянными приступами тошноты. Бесчисленное количество раз выходил курить на крыльцо, судорожно сжимая в пальцах пачку сигарет и по пути обнаруживая в гостиной сонного Эдварда, скрючившегося над бумагами. За три ночи, проведенных в бесконечных метаниях по дому, это стало чем-то сродни рутины. Тело отказывалось принимать новый режим, заставляя меня отключаться на несколько тревожных часов прямо за столом или на крыльце. Кусок не шел в горло, Лоу старшему регулярно приходилось вытаскивать меня из тревожных мыслей, силой заставляя принимать хоть какую-то пищу. Еще немного и, уверен, он начал бы кормить меня с рук. Так проходили долгие сутки. Я просыпался, не чувствуя, что вообще спал, чем-то занимался, куда-то выходил, а потом, не помня себя, в тщетных попытках пытался заснуть. И по новой. Скэр же все это время провел в отделении. Его упекли туда первым, надеясь выйти на шестерок мистера Эн, а если повезет, на него самого. О методах допроса Октавианской полиции задумываться не приходилось. Официально их называли «расширенными». На деле великие и всемогущие Защитники народа часами выбивали из низших и полукровок нужные сведения. И если бы процедура ограничивалась лишь побоями, это было бы почти величайшим даром. Но они заходили дальше. Я не понаслышке знал, что в ход шли ножи, зажигалки, иглы и огромное множество других извращений, до которых мог додуматься далеко не каждый маньяк. И эти люди каждый день твердили нам о чистоте помыслов? Вне сомнений, мучая очередного мальчишку-полукровку, попавшего под замес, помыслы представителей закона были кристально чисты. В конце концов, спустя дни и часы данных показаний, зверски проведенных допросов и кипы бумажек, подписей, предъявлений документов и проверок данных, Скэр прошел по делу как свидетель. И, скрипя зубами, полиции Центрального района пришлось его отпустить. Вернувшись на подкашивающихся ногах в день похорон, Лоу походил на живой труп. И без того худое лицо сильнее осунулось, впалые щеки выделялись всë отчетливее, под глазами пролегли синяки от недосыпа, смешавшиеся с кляксами, поставленными точными ударами, а отросшие волосы беспорядочно выбивались из-под резинки. Обычно игривая темнота карих глаз не выражала ничего. Я даже не стал здороваться, открывая ему дверь. Скэриэл почти задыхался, стоя в проеме, бессильно облокотившись о дверной косяк. Из-под растерзанной одежды проглядывались худые ребра, обтянутые посиневшей от побоев бледной кожей. На него было физически больно смотреть. Выглядел он кошмарно и, вне сомнений, я сам немногим отличался. Удивительно, но раньше мне непременно стало бы его жаль, возможно, я бы даже обнял Скэриэла, как из раза в раз делал он сам в жесте немой поддержки, но сейчас в груди зияла дыра. Я знал, что он что-то чувствует, по крайней мере, хотел так думать. На похороны собирались молча. Скэриэл пробыл в ванной почти до самого выхода, хотя шум воды из-за двери был слышен каких-то полчаса. Я едва ли обратил на это внимание. Сам тонул в беззвучной борьбе, пытаясь стянуть с шеи удушающую затяжку застывших в горле слез. Сейчас не было сил до конца понять свои чувства. Я вообще не желал понимать, что произошло, почему нам нужно куда-то идти и что будет после. Я просто был. Был абстрактной фигурой, находящейся вне времени и пространства, далеко-далеко за их пределами. Был физической оболочкой, телом, из которого вытащили жизнь и заставили существовать. Наверное, часть меня всё же осталась там, в грязном затхлом помещении в трущобах Запретных земель, как бы мне не хотелось утверждать обратное. Но моё оцепенение продлилось недолго, оно не могло продлиться долго. Непременно нужно было что-то делать. Стряхнув с себя призрачный морок мыслей, за две минуты до выхода я спешно натянул самый большой из своих свитеров и спустился вниз, чуть не скатившись с лестницы, из которой прямо под моей ногой решила выпрыгнуть скрипучая ступень. Через окно прихожей увидел Скэра, стоящего в трех шагах от крыльца и безбожно мокнущего под проливным дождем. Не став брать куртку и шнуровать обувь, я вышел к нему. Пришел в себя уже среди бесчисленных могил. Дождь не переставал. Мы стояли в тени раскидистого дуба, зябко жавшись друг к другу и наблюдая процессией, словно зрители в каком-нибудь кинотеатре. Ни уйти, ни подойти ближе. Вот так стоять и глазеть. От одной мысли становилось мерзко. Я старался не вглядываться в людей, облаченных в темные костюмы и головы, укрытые широкими зонтами, но с краю небольшой толпы отчетливо угадывалась низкая фигурка с выбивавшимися из-под капюшона светлыми кудрями. Кажется, Габриэлла Хитклиф. Девочка рыдала так громко, что её плач слышался, должно быть, за пределами кладбища. Стоило ей успокоится, она вновь и вновь заходилась слезами. В груди заклокотал щекочущий гнев. На кой они притащили сюда ребенка? Грëбаные ублюдки с атрофированным чувством эмпатии. Мне невольно вспомнился Райли. До боли реалистичное воспоминание, только с другого ракурса. Та же вскопанная земля, те же люди в темном и помпезный деревянный ящик, только на похоронах мальчика было больше детей. Так мы со Скэриэлом простояли не меньше полутора часов. Пока белый гроб, массивный и вычурный даже издалека, не погрузили в, казалось, десятиметровую яму, пока каждый из немногих присутствующих не бросил на него комья влажной земли, окропляя ее своим горем и пока той же землей пара рабочих не закидала могилу и не установила памятник. В толпе светились знакомые, распухшие и промокшие от дождя и слез, лица. Ни разу в жизни не пересекаясь с Уильямом Хитклифом, я узнал его со спины. Вся высокая, до боли сжавшаяся фигура кричала о всепоглощающей скорби. Мне стало по-человечески жаль этих людей. Жаль Готье, который не заслужил такой участи. Жаль чистокровных. От понимания по коже пробежал холодок. Я периодически отключался от происходящего, не в силах вынести настолько длительную пытку. Люди, слезы, сквозящая в каждом квадратном метре скорбь. Было слишком тяжело. Предыдущие похороны прошли быстрее. Пока от мрачных фигур вдалеке слышались всхлипы, я окунулся в мысли. Думать было легче, чем смотреть. Разум уносил все дальше от ненавистного места, но стоило мне дойти до следующей мысли, я подумал, что стоять на кладбище возле похоронной процессии, будучи промокшим до нитки, вполне приемлемый вариант. Я пришёл к странному осознанию, что мне так и не довелось увидеть Хитклифа после подвала. Черт возьми, да даже там я в него не вглядывался! Кто в здравом уме будет заниматься разглядыванием трупа, тонущего в луже собственной крови, когда над головой свистят пули? Хотя рассуждения о здравом уме в моей ситуации выглядели до ужаса абсурдными и мне захотелось расхохотаться, я сдержался. Чувствовал, что короткий смешок выльется в истерику и не желал испытывать судьбу. Она и без того нехило меня потрепала. С очередным порывом промозглого ветра, вынырнув из мрачных дум, я поежился. Отсутствие куртки давало о себе знать, позволяя стихии обдувать неприкрытую шею и холодными лапами забираться под свитер, заставляя кожу покрываться колючими мурашками. Сквозь мокрую ткань одежды я чувствовал древесную опору за своей спиной. И мне становилось легче. Всего на секунду, призрачное мгновение до очередного потрясения. Он умер в моей куртке. Там, в сырости тесной клетки, прижимая к груди окровавленную ладонь, он лежал в моей одежде. В той куртке, вероятно, до сих пор остались какие-то вещи. И он трогал их, касался живыми ладонями, ощущал под пальцами бумагу, фантики от конфет, его кожу холодил металл монет и оставленного ключа. А сейчас Хитклиф мертв. Лежит глубоко под землей, скованный деревянным коробом и объятый вечным сном. Ощущение потери сжалось в груди тугим узлом, в глазах отчего-то защипало. Я зло сморгнул невольно подступившие слезы. Чувство настолько знакомое, что стало не по себе. Я ведь больше не услышу его до зубного скрежета раздражающий голос, лопочущий очередную чушь о книжках, не увижу его светлую макушку в нашем доме, спускаясь по лестнице, не услышу заливистый смех, порой отчего-то гревший душу. Его больше нет у нас в доме. Его больше нет. И нас не должно было ничего связывать, у нас не должно было быть ничего общего. Я не должен был ему доверять, зная, чем все это закончится. Он не должен был доверять, зная, что я всего-навсего тень Скэриэла, никчемный хвост, способный лишь на роль мальчика на побегушках. Но мы доверились. И я не жалел. Нас что-то связывало, у нас было достаточно общего. Сделка. Взаимная тайна. Доверие. Долг. Но теперь этого нет. Теперь ничего нет. И мне страшно об этом думать, страшно представлять другой исход. С моей гибелью или гибелью Скэра. Страшно и бессмысленно. Готье уже не вернуть. Тогда отчего на душе так паршиво? Почему чувствую себя загнанной овцой? И повлияло ли это так же на Скэра? Шелохнулось ли в его беспросветно темной душе хоть что-то? На короткое мгновение в подвале мне почудилось, что да. Ощущает ли он что-нибудь, кроме привычного равнодушия? Думает ли он о чистокровном сейчас или строит очередные грандиозные планы, выбирая, чьей жизнью поступится на этот раз? Вероятно, второе. Смерть Хитклифа его не остановит. Ни одна смерть его не остановит. Даже такая. Даже своя собственная смерть, вероятно, не даст ему бросить начатое. И рано или поздно он заберется слишком далеко. Я это знаю. Понял, что увлекся, я только посмотрев на Лоу – тот уже стоял у одинокой могилы. Отсюда нельзя было рассмотреть выражение его лица, но я был почти уверен – оно не выражало ничего. Я отвернулся, лицо исказила гримаса отвращения. Я простоял так еще минуту, прежде чем шагнуть вглубь кладбища. Ноги вязли в грязи, носы не зашнурованных ботинок запачкались, стоило мне выйти из тени. С каждым следующим неровным шагом я молился не запутаться в непослушных конечностях, донести меня до места назначения. И, вероятно, мои мольбы были услышаны, ведь уже спустя каких-то три минуты я стоял на другом конце мемориального сада, прямо перед громоздким мраморным ангелом, тонкими руками обвивавшим резной крест. Выгравированная на нем надпись витиевато гласила: «Готье Хитклиф». Я невольно вздрогнул. По телу пробежал разряд тока. До боли знакомое имя откликнулось в груди тупой болью. Голова затрещала, будто в нее настойчиво пытались попасть тысячи ос, выбравшихся из улья. И вторя ей в такт, в кармане что-то пронзительно зажужжало. Мир за долю секунды стал нечётким, замыленным, будто я смотрел из-под толщи воды. Звуки превратились в один сбивчивый вой. Их было слишком много. В глубине кармана настойчиво продолжал гудеть звонок, окружавшие невысокую изгородь молодые деревья отчаянно шептались, нагло прерываемые протяжным воем ветра, а в памяти навечно застыл чужой крик. Я пытался заткнуть убийственный шум, когда нервно нашарил в кармане телефон. И все бы ничего, если бы мой не остался одиноко лежать на кухонном столе, умышленно выложенный перед выходом. Звуки стихли также быстро, как и появились. Я в ужасе распахнул глаза и медленно, почти с осторожностью, поднял дрожащую руку с крепко зажатым в ней предметом. Секундное промедление. Стоило мне увидеть мобильный и понять, что он принадлежит Хитклифу, я шарахнулся, как ошпаренный, отпрянув на полметра назад от могильной плиты. Я не успел рассмотреть имени звонившего. Не успел подумать – тело и мысли работали на разных частотах. Тело среагировало быстрее. Я в два шага очутился рядом с телефоном, хряснул по надрывающейся звонилке что есть мочи, безжалостно вдавливая её подошвой в плитку под ногами. По экрану крупной паутиной потянулись трещины. Прервавшийся звонок не повторился. Медленно опустившись на корточки, я поднял с холодной поверхности израненную вещь в прозрачном чехле. Долгую минуту всматривался в своё отражение в разбитом экране, с опаской решаясь перевернуть мобильный. И в ту же секунду горько пожалеть. Взору предстал на удивление простенький для чистокровного пожелтевший чехол с отделением для банковской карты. Но вместо карты под ним лежала фотография. Обыкновенное селфи, сделанное на старый фотоаппарат вроде тех, что были популярны в моём детстве. Пять человек, облаченных в импровизированные хитоны строили рожицы, с задорной искоркой в глазах глядя в объектив. На фото Скэриэл приобнимал Готье, в тщетной попытке устоять на ногах, Хитклиф, улыбался возле Лоу, возгрузив руку тому на плечо. Близнецы стояли по обе стороны от них и пока сын ректора священной и неприкасаемой Академии кривлялся в камеру, Оливия, тоже в попытке улыбнуться, скосила на него холодный взгляд. А между девчонкой Брум и Хитклифом, выглядывая из-за плеча последнего, стоял Леон Кагер, выглядевший, по меньшей мере, счастливым. Твою ж мать. Мне показалось, что я не должен был этого видеть. Странный эпизод закрутил во мне смертельный ураган эмоций, начиная с неподдельного ужаса, заканчивая глухой яростью и желанием отомстить всем и всему. Тишина кладбища в мгновение ока стала ужасно громкой, сбивчивое дыхание эхом прокатилось по земле. Захотелось глупым жестом заткнуть уши и поскорее сбежать подальше от злополучного места, не оглядываясь назад. Меня знобило. Губы подрагивали в немом крике, руки бессильными брёвнами повисли вдоль туловища, тело било мелкой дрожью то ли от холода, то ли не в силах успокоить натянутые до опасного предела нервы. Холодные капли падали на лицо, смешиваясь со слезами. А я ведь их даже не заметил, понял, что плачу, только почувствовав в уголке губ солоноватую каплю. Интересно, когда успел? Мне показалось, что весь чертов мир уходит из-под ног. Надежная опора безвозвратно исчезла, приближая к всепоглощающей бездне. Я ненавидел весь свет за это, ненавидел за несправедливость, за сотни таких отобранных жизней, вырванных из рук когтистыми лапами. Ненавидел себя за свои чувства, ненавидел за то, что вообще что-то чувствую. Хотел жестоко убить Скэриэла за его осточертевшие планы, за гнусную ложь и за то, что он затащил Хитклифа в эту беспросветную дыру. И я хотел убить себя за то, что не сумел его защитить. Мой очередной жалкий трусливый поступок стоил человеку жизни. Короткой, непрожитой, так быстро потерянной жизни. Он этого не заслуживал. Не заслуживал принять свою смерть в зловонном помещении, бессильно истекая кровью. Как и я не заслуживал прощения. Никогда не смогу заслужить. Шагая в такт учащенному сердцебиению, я подошёл вплотную к надгробию. Всматриваясь в мраморный лик, прислонился лбом к холодному и покрытому каплями прошедшего дождя плечу ангела и, крепко стиснув свои предплечья в тщетной попытке унять дрожь, не смог сдержать рыданий.