Я стану лучше

      Убумэ подходит к зеркалу и смотрит. До идеала вытертая зеркальная поверхность показывает — к сожалению — её, такую мерзко мягкую, лупоглазую лошадь с глубокими синяками под нижним веком, будто били её каждое утро. Отражение ухмыляется ей тонкими, сухими губами, по-хитрому лукаво щурится, но на самом деле не меняется ничего.       В свои худшие дни она останавливается перед зеркалом с бритвой, в дни получше — с ножом, а в лучшие не подходит вовсе. Мягкая ладонь с короткими свиными пальчиками до боли сдавливает пластик рукоятки.       Ярко-алая кровь бежит по рукам, нежно окутывает пальцы скользкими тёплыми перчатками и рукоять из пальцев выскальзывает. С тихим стуком, приглушенным пушистым ковром, оружие — инструмент быта — выпадает.       Раны Убумэ заворачивает своей растянутой домашней футболкой, чтобы не пачкать ковёр, ведь знает — он обязательно встанет на колени с щёткой и ведром в руках. Позволит едкой химии портить идеально гладкие руки и виновата будет она.       Футболку можно выкинуть.       Футболку можно носить так.       Живого места на теле её нет, но, по субъективно-придирчивому мнению самой Убумэ, нервные края незаживающих сине-красных шрамов украшают плохой изначально цветник. Ей становится легче, — или нет, — когда от неё самой становится всё меньше и меньше.       Но Сугуру нежно сжимает её ладони в своих, с величайшей любовью оставляет долгие поцелуи на искалеченных пальцах; аметист глаза его блестит светлой печалью, раздирая сердце Убумэ. Большими пальцами он разглаживает ярко-розовые пластыри Хэллоу Китти, на белизне бинтов выводит маркером звёздочки и долгую-долгую бессоную ночь проводит подле Убумэ.       Она заливается горьким слезами, потому что это случилось опять. Потому что Сугуру опять прикасается к гнилому нутру Убумэ, ласкает вывернутые страшнейшим цветком рёбра. Окровавленное израненное сердце от всего мира укрывает в своих ладонях.       Её губы шепчут:       — Я отвратительна.       И он обязательно отвечает:       — Я никогда не видел женщины прекраснее.       И Убумэ хочется ответить, что он врёт, что ложь стекает с языка его беглым потоком, как вытекает из свежих ран кровь. Но Сугуру завораживает её в пушистое, толстое одеяло и держит в своих крепких объятиях всю ночь, зная, что утром вставать на работу. Его поцелуи щекочат покрасневший сопливый нос, остужают опухшую кожу век и замирает прикносвением пушистых лапок бабочек на щеках.       — Пожалуйста, не причиняй себе боль, — просит Сугуру.       И Убумэ, заливаясь своими слезами, соплями, задыхаясь от жалости с горьким привкусом ненависти к себе, обещает:       — Не буду.       Заботливый Сугуру, тот Сугуру, который помогает ей подняться по утрам, который защищает детей от хулиганов, который улыбается ничтожной грязи под своими ногами, заслуживает этого обещания. Заслуживает мира. Заслуживает кого-то получше.       Тенью Убумэ шастает по общей квартире, скрываясь от маняще чистых зеркальных поверхностей и острые предметы избегает, цепляясь за данное милому, родному Сугуру слово. Но лучше — понимают все — она не становится.       Грызёт ногти, когда панические кошмарных мысли тенями заполняют дурную голову; рассвета не будет, во мраке глубиной ненависти к себе иногда лишь поблескивает какой-то бедно-серый бумажный диск луны. Те самые лучшие дни жизни, когда тело собственное кажется приемлемо-привлекательным, а вытянутое лицо с тонкими ниточками губ вызывает симпатию. Пальцами тоже отвратительно хрустит, страшась показаться Сугуру на глаза, при этом отчаянно жаждя к нему прикоснуться.       Сугуру по вечерам всегда спешит домой, вежливо отклоняя попытки друзей встретиться после работы.       Свои свободные, предназначенные для отдыха минуты Сугуру тратит на неё: готовит, убирает, стирает, но ещё сажает к себе на колени, шепча утешающие глупости.       Добрый до позвоночной дрожи и милый настолько, что Убумэ хочется укусить его, сбежать, забиться в угол и целовать до тех пор, пока не погаснет солнце.       — Я люблю тебя, — звучит каждый вечер.       Стены из общей квартиры не знали ссор.       Убумэ каждый вечер рассыпается осколками мутного дешёвого стекла по полу, только чтобы заботливыми руками Сугуру быть собранной вновь. С его привычной тщательностью, с его смущающей незаслуженной любовью.       — Я тоже тебя люблю.       Больше, чем себя.       Себя-то она терпеть не может.       Но ведь всё неплохо начиналось. Пребывая тогда у вершины своей самооценки, учащаяся на первом курсе Убумэ сама подошла к нему, самому — казалось ей — красивому старшекурснику под предлогом учёбы. Конечно, Сугуру ответил согласием, выделил своё драгоценное время для просящей о помощи девочки. Слово за слово, вечер за вечером и — о боже, боже, боже — первой признаётся она.       Возможно, скажи он нет, она бы не заползла ему под кожу паразитом, высасывая жизненные силы. Всё там бы и закончилось.       Он говорит «да».       Всегда это светло-тёпло-тошнотворно-сладкое да.       Сжимает ладонями её щёки и целует неловко, но трепетно, стукается своими зубами об её и смеётся в поцелуй. Щёки их надуваются. Солнечные лучи, проникающие сквозь окно в пустую аудиторию, куда нервно потеющая Убумэ загнала старшекурсника, оседают золотой пылью меж ресниц.       Встречаться они начинают тёплым летним днём.       Когда Убумэ была лучшей версией себя.       Куда вся эта уверенность исчезла?       «У тебя всё в жизни хорошо» — хочется самой себе сказать.       Оплаченное обучение, уютная квартира в хорошем районе и отношения длиной в четыре года с самым терпеливым парнем во всём мире. Другие расстаются и при меньших проблемах, а он до сих с ней, подтирает сопли, словно малому дитю.       Мама смотрела — и до сих пор смотрит — скептически, словно Сугуру завтра по утру растворится. Как папа.       Мальчики любят худеньких девочек.       И:       Я не хочу, чтобы тебе было больно.       Конечно, Убумэ никогда не обсуждала это с ним. Впрочем, позорный момент, когда она начала питать страсть к самоповреждению, не обсуждался тоже. Если задуматься, то Убумэ вообще мало что обсуждала с Сугуру, отчаянно и глупо надеясь упрятать разговорчивых демонов внутри.       Они всегда оказываются снаружи.       — Извини, — и это всё, чем она может ответить, стыдливо опустив взгляд к сложенным на столе изувеченным рукам.       Милые рожицы Хэллоу Китти улыбаются насмешливо-размытыми кровавыми улыбками, но моргнёшь и окажется, что мордашки пусты.       Едва переодевшийся в домашнюю одежду Сугуру заваривает зелёный чай каригане кукича, успокаивающий нервы. Тёплый пар медленно поднимается от парных кружек с разноцветными котиками; подарок Убумэ в честь начала совместной жизни.       — Тебе не за что извиняться, — голос мягкий, спокойный, а под глазами залегают усталые тени.       Бледный до ужаса.       Убумэ ссутуливается. Неровные ногти отбивают ритм по гладкой поверхности.       Он устал.       Конечно, он устал.       Сугуру кладёт свою ладонь сверху, останавливая дробь.       — Я такая проблема… — она хихикает, начиная бездумно сдирать с указательного пальца пластырь.       — Ты вовсе не проблема.       Уже начавший остывать чай омывает язык орехово-сладким теплом. Не зная, что сказать, Убумэ просто хватается за свою кружку, как всегда сбегая. Желудок волнительно урчит, скручивается узлом, жидкость проходит по горлу тяжело, через боль.       Мысли тараканами разбегаются — волнующиеся и жалкие, злобные и пугливые — по уголкам истерзанного разума.       Что ей сказать?       Что сделать?       Как скоро он уйдёт?       Кружка пустеет. За окном переливаются неоновые огни ночного города, шумят мимо проезжающие машины спещащих домой людей. Сидящий напротив Сугуру — образец спокойствия и уверенности, воплощение фразы «всё будет хорошо».       Четыре года — долгий срок.       Ни разу он не сказал ей плохого слова.       Убумэ тяжело дышать.       Змеится в груди тревога.       — Мы со всем справимся.       Во рту отвратительно кисло.       Вы неплохо смотритесь вместе. Тебе бы ещё похудеть…       Подруги улыбались, когда Убумэ делилась впечатлениями о замечальном-чудесном-самом-лучшем-парне-в-мире-Сугуру, и жизнь казалось прекрасной. Первый год пролетел быстро, в мерцании розовых блёсток симпатии.       Я же говорю это из любви к тебе…       Но Сугуру выпустился, а Убумэ — осталась. Не очень красивая, не очень умная, не очень добрая. Иными словами, никакая. Так, бледная тень на фоне золотого мальчика.       — Спасибо, Сугу, — она жмурится с такой силой, что под веками расплываются красные пятна.       Голос её надломлен.       Сугуру не дурак совсем. Ему не нужно слышать что-то, чтобы понимать; причинно-следственная связь сама встраивается в голове. Поэтому, наверное, в конце второго года он предложил переехать к нему. Видел, как Убумэ медленно увядает и знал, откуда сорняки прорастают.       — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.       Убумэ хочется блевать.       Под веками хрустят стеклянные осколки, выпадая горячими расплавленными каплями слёз по щекам.       Крик — прости, прости, прости — застревает комом.              У Сугуру в последнее время часто болит голова.       Перед сном Убумэ всё же пялится в зеркало, разглядывать это своё отвратительное лицо большими безумным глазищами, словно пытается отыскать, что Сугуру такого привлекательного находил в нём. Но больше орала на себя. Мысленно.       Сугуру нужен покой.       Сугуру нужен партнёр.       Кто-то нормальный.       Убумэ давит пальцами на выпирающие скулы, почти захлёбывается в очередном потоке ненависти к себе же.       «Соберись» — говорит она себе, кричит, пытается выжечь на стенке черепа простое слово.       Перекричать голосящих ублюдков — образы из прошлого.       Потому что никто, никто из них не стоит рядом с Сугуру. Разве имеют их слова значения? Где они, когда ей действительно нужна помощь?       Она должна собраться.       Не ради себя. Ради себя она даже до туалета не дойдёт, предпочтя сгнить в собственной кровати среди отходов. Но ради Сугуру, который останется рядом, даже если весь мир рухнет. Ради Сугуру, который заслуживает быть с кем-то гораздо лучше ноющей ленивой размазни.       Убумэ ломает себя об колено.       Видит себя — ту прошлую-лучшую-начавшую-всё-это — с тяжёлым металлическим ломом в руках, слышит хруст своих костей, во рту растекается солёная кровь. На деле — она прикусила свой язык, принимая самое, казалось, тяжёлое решение в своей жизни.       Сугуру стучится в запертую дверь ванной.       — У тебя всё хорошо?       Невероятное чутье.       Или знание.       Убумэ сглатывает, вдавливая пальцы в эмалированую поверхность раковины до белизны. Один из влажных пластырей отклеивается. Освещение ванной комнаты такое прям стерильно-холодное, какое видишь на телеэкране в фильмах про больницы. И дурки.       — Да.       Даже не врёт ведь.       — Хорошо, ладно. Я жду тебя, Бансоко.       Сугуру задерживается у двери, но через пару секунд она слышит его удаляющиеся шаги.       Кривая усмешка искажает её искусанные губы-ниточки.       Прозвище он нашёл подходящее, забавное и даже по-своему милое. Честно говоря, любое данное им прозвище Убумэ за настоящий дар примет, даже если окажется чем-то оскорбительным, а Сугуру никогда не оскорбляет других.       Кровать встречает её мягким ворохом одеял, Сугуру — крепкими объятиями, без которых уснуть невозможно. Убумэ, правда, всю ночь лежит неподвижно, почти немигая рассматривая пускающего слюни в подушку парня. Голова гудит так, что хочется треснуть себя по затылку. Раза два-три, с хорошего размаху.       Утром, пока он собирается, она скажет:       — Я хочу обратиться к психотерапевту.       Сугуру останавливается. Белая, идеально выглаженная рубашка свисает с крепких, широких плечей, застегнутая всего на одну нижнюю пуговицу. Оглушительно громко в повисшей — на короткое мгновение — тишине звучало их дыхание.       Убумэ сжимает простынь, едва сдерживаю порыв сбежать или хотя бы натянуть одеяло повыше, закрываясь от него.       Он приближается к кровати.       Сквозь гудящую в ушах кровь слышит Убумэ позорно участившееся дыхание. Стыд заливает лицо алым цветом протухшего помидора. Что может быть позорнее сейчас, чем сомнение? Разве же сделал он что-то, чтобы хоть раз пошатнуть аксиому «люблю тебя»? Ведь даже если небо рухнет им на плечи, Сугуру, казалось, любить её продолжит. Такой он мужчина.       Сугуру встаёт на колени перед кроватью, застывая в ореоле солнечного света, льющегося из открытого окна.       — Мы пройдём этот путь вместе, — он ложится грудью на кровать, подтягивается и целует её в щеку. — Я рядом на каждом шагу.       Убумэ кусает свои губы.       Сходит с ума.       Едва не воет.       Собирается.       Обещает снова:       — Я стану лучше ради тебя.       … зная, что лучше вырвет себе все ногти, чем нарушит данное ему обещаение.       Она добавляет:       — Я хочу стать достойной тебя.       Сугуру по-доброму, шелестом весенней листвы смеётся, согревая её промёрзшие кости:       — Но ты достойна. Всегда была.       Убумэ не плачет. Точно. Совершенно. На лицо просто дождь попал.       Он шепчет:       — У нас всё будет хорошо.       И ему она верит.