Часть 5 Прощание

Когда-то я просыпался от того, что в лицо дуло сквозняком, а Мистер жрал мои носки. Теперь я просыпался от будильника, который недавно купил и желанием выпить кофе. Ну или от того, как Мистер со всего размаха прыгал мне на грудь — тоже, считай, как утренний кофе. Работал я теперь младшим поваром. «Не ученик, но и не мастер», — как выразился Аркадий, разрезая один из моих батонов и крутя крошку между пальцами. Иногда мы даже перекидывались шутками. Ну, его шутками. То есть шутками, от которых нормальный человек обиделся бы. Но я уже давно привык. — О, глянь, хлеб получился. Гарри, ты случаем душу не продал? — Только жопу, — отвечал я, и Роза ухахатывалась с кассы. Домой я возвращался поздно. Мистер встречал у двери. Иногда с недовольным видом, мол, «опять припёрся после отбоя, мудак». Но, как бы он ни ворчал, всё равно лез под руку. А то и на голову. Я начал его баловать — консервами с диким названием «Филе оленя в брусничном соусе» и маленькой подушкой, которую купил на распродаже. Еще в момент мне показалось, я готов. Не к полному примирению, нет, но хотя бы к нормальному разговору. Мы сидели в какой-то маггловской кофейне, потому что я выбрал, а они даже не предложили что-то своё. Как будто я сам себя позвал. Гермиона была сдержанно вежлива, Рон ковырял бумажный стакан. Вроде поговорили. Вроде всё нормально. Только ни смеха, ни привычных колкостей, ничего. Только общие фразы. — Я работаю. — Ну, здорово. — А ты как? — Нормально. — А у тебя всё… нормально? — вдруг спросила Гермиона. — В целом да, — пожал я плечами. Рон что-то мямлил про новый отдел в Министерстве. Гермиона проверяла часы. Я просто смотрел на стол. Думал, что стул подо мной неудобный. Думал, что домой хочется. А потом — долгая, давящая пауза. Я понял. Это не «друзья». Это люди, с которыми у меня был общий фронт. А фронт давно закрылся. И мы расходимся. — Пиши, если что, — сказала Гермиона, вставая. — Конечно, — сказал я, тоже поднимаясь. А потом я добавил, уже надевая куртку: — Хотя… знаете. Не стоит. И вот тогда они кивнули. Почти синхронно. С таким облегчением, как будто у них умер старый, вонючий, противный дед, которого надо было кормить с ложки и вытирать ему задницу. И мы вышли на улицу. Никто не обнял. Разошлись как люди, которым неловко даже вспоминать, что когда-то делили жизнь. Когда дошёл до дома, Мистер уже сидел у двери и мяукал как проклятый. Настаивал. Словно ему приснилось, что сегодня надо идти гулять. Шлейка давно валялась в мусорке, но я рискнул. И что вы думаете — шёл рядом. Иногда убегал вперёд, но всегда оглядывался. Прохожие оборачивались и умилялись, дети пытались погладить — он, правда, всех игнорировал с царским выражением морды, но не шипел. Когда мы дошли до моста, ветер стал сильнее. Я сунул руку в карман… и нащупал палочку. Старую. Крючковатую. Нашёл её в хламе, который Мистер вытащил из-под пола чердака. Последний раз, когда я пытался ею воспользоваться — я едва смог вызвать люмос. Вернулась слабая дрожь в пальцах. И тянущая боль в груди. Я достал её, покрутил в руках. — Ну что, родная. Пока. И бросил в реку. Бульк. Мистер оглянулся, точно понял. Подошёл к краю и посмотрел вниз, как будто прощался с этой частью меня. По дороге домой заглянул в подержанный ларёк. — Есть что-то рабочее, но не в кредит? — Нокиа 8110. Держит заряд три дня. Купил. Поиграл в змейку. Затянуло, сука. Купил Мистеру мышку на батарейках. Ту самую, что мигала красными глазками и носилась по комнате как бешеная. Через день она пропала. Ещё через день — началась трагикомедия. Мистер не ел. Ходил по периметру. Орал. А потом… Сидим мы вдвоём, он в лотке, я перед. Я — как группа поддержки, он — как жертва медицинского эксперимента. Выглядело это как акт экзорцизма. И вот оно. Чудо. Мышка родилась обратно. Мистер обернулся, как будто спрашивал: «Что, блядь, сейчас произошло?» А я — ржал Это случилось вечером. Я только вернулся с работы — Мистер голодный и наглый, как всегда. Открывал банку паштета, когда услышал глухой грохот. Как будто шкаф упал. Выбежал на лестничную площадку. Нэтти лежала на ступеньках. Лицо в ссадинах, губа рассечена, глаза — мутные от боли. Я не помню, как перескочил через три пролёта, но оказался рядом. Как позже выяснилось, какой-то молодой хмырь, в наушниках и спортивках, мелькал на выходе — даже не оглянулся. И никто, кроме меня, даже не открыл дверь. Старая добрая цивилизация. — Вызывать скорую?! — Нет-нет, только не… — начала, но замялась, дыхание рваное, и всё же кивнула. Когда мы приехали в больницу, в приёмной она вдруг тихо сказала: — Позвони ему… Я скажу номер. — Она увидела вопрос в моих глазах, чуть усмехнулась. — Это мой сын, Нико. Я не стал расспрашивать. Просто набрал. Подняли быстро. Мужской голос, с акцентом — немецкий или просто уставший: — Да? — Здравствуйте, вы Нико, сын мисс Нетти? — Да, всё в порядке? — Нет. Она в больнице. Перелом ноги и ушиб руки. Сказала вам позвонить. — Вот же упрямая старуха… — выдохнул он. — Говорил же ей… А ты кто? — Гарри. Сосед. — Гарри… побудь с ней, пожалуйста. Я вылетаю ближайшим рейсом. Нэтти уже лежала на койке и выглядела удивительно бодрой. — Зря мы ему сказали. Устроит концерт. На следующий день Нико прибыл. Мужчина лет сорока пяти, с широкими плечами, в дорогом костюме и с тяжёлыми глазами, в которых уже не было терпения. — Почему ты не хочешь жить с нами? У тебя внуки. У нас вой дом! Там не эти подъезды, не эти соседи, не это… — он махнул рукой в сторону облезлого потолка. — Это мой дом, — тихо сказала она. Её глаза бегали, будто ища подсказку на потолке. — И Гарри. Я его не брошу. Я отпрянул, но было поздно — Нико посмотрел прямо на меня. И в его взгляде я увидел короткий, но яркий сценарий моей смерти. Там был и кирпич, и пластиковый пакет, и фраза «он сам решил переехать, взрослый мальчик». Я поднял руки, почти миротворчески: — Мисс Нэтти… вы ему нужны. А он вам. Не тяните, пока кто-то снова не упал. Только уже — насмерть. Сказал и подумал, что получу ложкой по лбу. Но она только прикрыла глаза. Через неделю, решив погулять с котом, я увидел у её двери чемоданы. Решил постучать. И вот она, в кресле-каталке, с сыном за спиной. Глядела вверх, будто на последний этаж небоскрёба. Сказала: — Ты не против? — Конечно нет. Мистер подбежал, потёрся о её ноги. — Следи за этим зверем. — Будет как в армии, мадам. Мы не обнялись. Мы пожали руки. Как взрослые. Как те, кто понимает: за словами «прощай» остаётся только жизнь. Через пару недель мне пришло письмо. Настоящее — на бумаге. Почерк Нэтти, чёткий, будто она писала на линейке. «Гарри, Спасибо тебе. У меня всё хорошо. Познакомилась наконец с внуками, милые ребята. Поиграли в карты, обыграли меня к чёрту. И нашла общий язык с невесткой. PS: Я не хотела переезжать, потому что боялась невестки. Она такая строгая! Но, оказывается, просто умеет держать дом. Обнимай Мистера. И берегись сквозняков. Соседка Нэтти.»