Часть 1

Полигон похрустывает от жары: курсанты взбивают песок в облака пыли и шуршат выгоревший травой, мечась от одной огневой позиции к другой. Бестолковые и напуганные. «Оружие — продолжение вас», — напоминает им Кишибе, запрятав руки в карманы пальто. Со дна поднимаются крошки печенья, табак, чеки, скатанные в плотные шершавые шарики. Кишибе смотрит на дрожащие руки, на неуклюжие детские пальцы. Все, кроме девчонки с розовыми заколками над висками, приперлись в офисной обуви. На чистоту в коридорах можно не рассчитывать. — Как там тебя… — спрашивает Кишибе, кивая в сторону мишени в человеческий рост, простреленную в нужных точках точно по указаниям. — К-к-кобени. — Кобени. Молодец, Кобени. Кишибе хвалит редко. Эмоциональная дистрофия достигла апогея. К тому же, похвалишь меньшего идиота из стайки конченных идиотов, и зазнается. У хорошего наставника должны быть принципы. Кишибе пару раз курит, пару раз поправляет чужие локти и колени. Бесконечное количество раз встряхивает часы на запястье — стрелка не двигается, плавая в пространстве между без пяти трех и пятнадцать ноль-ноль. Кишибе отдает приказ разрядить оружие и отнести в ангар. По-хорошему, относить он должен сам, как и ковыряться по стрельбищу в поисках гильз для отчетности. Но ему так впадлу. Когда курсанты рассаживаются по машинам, он еще раз хвалит девчонку с розовыми заколками и возвращается к стрельбищу. В траве белеют бычки, на песке — следы обуви. Мираж присутствия. В работе Кишибе руководствовался еще парочкой принципов. Первый — не пить перед миссиями. Второй — не вдаваться в подробности жизни сослуживцев. Все как один приходят, рассказывают слезливую историю о гибели семьи от рук — и прочих конечностей — демона. Кишибе пускает внутреннюю слезу, но не более. Все равно молодняк ничего не умеет и идет на пушечное мясо. А обтачивать их нужно годами тренировок, выходить на мелкие миссии, и только потом соваться в пекло… Третий — не крутить шашни и не трахаться со своими сослуживицами. Последнее ему пришлось усвоить методом многочисленных повторений, у которых был один исход: зареванное лицо в дверях его квартиры в два часа ночи и требование быть вместе, признания в любви, мольбы, истерики, и, в конечном итоге, посылание в точку, с которой и начались проблемы — хуй. Кишибе понял, что нет смысла тратить на драму время, а времени у него оставалось все меньше. В его возрасте время вообще потеряло былые аппетитные формы, когда ночь изгибалась под стать бабы под ним и длилась вечно, нет, сейчас время — прямая. Позвоночник в стойке «смирно». Никакого эротизма. Только старость и перспектива усугубления ревматизма. Сам Кишибе не то, чтобы не влюблялся, просто влюбленность ему некуда вмещать: Гуаньси сидит под ребрами, как влитая, шепчет под кожей. А раньше говорила во весь голос — он начал забывать ее голос. Лицо. Запах. Причину, почему ее внутри больше, чем самого Кишибе. Кишибе хранит в себе Гуаньси, потому что может себе позволить это. Помнить — выбор. Своими воспоминаниями, прокуренной, проспиртованной меланхолией он никому не мешает, не пытается заразить через болтовню на корпоративах и ежемесячных сеансах с психологом Бюро. Разве имеют значение моменты, проведенные с Гуаньси, если помнит о них только он? Моменты, разделенные с кем-то для того и есть, чтобы их помнили два человека. А он опять остался один. Пока Гуаньси жила, Кишибе подстегивала надежда, что их первый и последний поцелуй что-то значил. Кишибе поцеловал ее рваньем на месте губ, — его губы расширились от правого уголка до мочки от удара шипастого демонского кулака. Кишибе поцеловал, и боль исчезла. Гуаньси в моменте стала обезболивающим, а в последствии — незаживающей раной. Ведь ничего не значил ни Кишибе, ни его поцелуи, ни его губы. Больно. Какой бред. Нет головы — нет проблем. У Гуаньси уж точно. В общем, принцип. Не ебать коллег. До недавних пор Кишибе придерживался последнего принципа — пока к нему в отдел, как в мусорный бак, не выбросили стайку подростков-демонов, подростков-охотников и демоншу-начальницу с нестандартным подходом к управлению персоналом. Макима. Их знакомство было… странным. Кишибе притащился в офис сразу после кабака, но уже с первыми, отчетливыми симптомами похмелья: разжиженный виски мозг плескался в чаше черепа, и Кишибе держался за голову в попытке не пролить последние извилины, похрамывая к кабинету. Было ощущение, что голову ему насадили затылком на шею, а руки и ноги поменяли местами. Глаза дребезжали в глазницах, как неприкрученные, а язык дергался в спазме, и все, на что надеялся Кишибе в то утро — уснуть в кресле, мордой в документах, до обеденного брифинга. Когда он увидел ее, в тело вонзились ледяные осколки паники. Будто его поймали за дрочкой. Она, в объятиях кожаного кресла, перелистывала Playboy, курила сигарету из заначек Кишибе и источала ебанутую ауру. К панике присоединилось раздражение. Колотый лёд посыпали красным перцем и получился самый выебистый коктейль из барной карты. На такие лучше не налегать — мотор уже не тот. Кишибе протащился к столу и оперся на поверхность, сплошь покрытую царапинами и сколами. Его невозможно было не заметить — над нахальной гостьей его силуэт нависал так, что Кишибе мог увидеть изломанную и скрюченную тень на стене. Ебучий граф Орлок из ночного телеэфира, ни дать ни взять. Иногда только он и составлял Кишибе компанию. Носферату и бутылка горячительного. А девка как раз вела себя так, будто Кишибе не отражался ни в каких поверхностях. Тонкие белые пальцы аккуратно взяли страницу за уголок. — Должна сказать, для человека с вашим послужным списком вы демонстрируете весьма приземленный вкус, капитан. Вот уж с чего бы не хотелось начинать свой день, так с обсуждения эстетических, мать его, пристрастий. Но фраза прозвучала настолько буднично, что Кишибе усмехнулся. — Все издания, где печатали благородных девиц, уже разорились. Приходится довольствоваться этими. Горько получилось, хотя он добавил в слова только четверть от того, что плескалось в районе пищевода. До полуденного брифинга однозначно стоило заглянуть в уборную и хорошенько проблеваться. Девка подняла на него глаза. Две тусклых желтых блестяшки с выбитыми в них концентрическими кругами. — Что ж, это не удивляет. Человеческое воображение так легко взбудоражить. Кишибе малость взбесила ухмылка, которая появилась у нее на губах. Стандарты безопасности в Бюро опустились на дно. Чуть потеряешь бдительность, и у тебя в кабинете уже ошиваются всякие Джоконды, блядь. Неудивительно, что молодежь мрет буквально вагонами: скоро придется набирать новичков по газетным объявлениям. По соседству с рекламой борделей и газонокосилок. — Пока что меня будоражит только то, что вы оказались в моем офисе. Хотя не помню, чтобы говорил начальству, что нуждаюсь в секретарше. С бумагами редко возиться приходиться, знаете ли. И когда до отсосов дело доходит, профессионалки справляются лучше. Ее ухмылка стала шире, показались ровные белые зубы. Сигарету она зажала между пальцами. Потянуло терпким дымом, синеющим в лучах-лезвиях, разрезающих кабинет. — Так что советую в ближайшие пять секунд назвать очень вескую причину здесь находиться. Время пошло. — А что произойдет в противном случае? — поинтересовалась девка. С искренним любопытством. Наглость — это, конечно, действительно второе счастье. — В противном случае я прокачу вас до выхода. Колеса у этого кресла на ладан дышат, но еще немного нагрузки выдержать должны. — Отчеты [xxxxx] не обманули — вы действительно тот еще джентльмен, Кишибе-сан. Имя странно смазалось, как будто его заглушили, заткнули той штуковиной, которой на радио утихомиривают психов, которые дозваниваются в прямой эфир. Кажется, всему виной то, что от девки исходит давящая волна. Или просто являться на работу поддатым — очень дурная идея. Одно из двух. Когда Кишибе все-таки понял, о ком шла речь, в голове вспыхнул логичный вопрос. Так ярко вспыхнул, что его пошатнуло. Пришлось снова схватиться за столешницу. [xxxxx] ни перед кем отчетов не держал никогда, это перед ним все на ковре стелились. И если такое все же произошло, то это значит одно — в Бюро случились перестановки. Пожалуй, правда стоит перестать бухать. А то так можно и светопреставление пропустить. — Вы кто? — прохрипел он. — Макима-сан, — невинно произнесла девка, — с сегодняшнего дня я занимаю пост главы Бюро Общественной Безопасности. Услышав такое в обычной ситуации, Кишибе подобрал бы несколько приличествующих ситуации слов и выражений. Например, предположил, каким образом был обеспечен столь скорый карьерный рост. Но нужные слова плавали в смеси из выпитых коктейлей. — Убедительно прошу вас, Кишибе-сан, — голосок Макимы сделался низким и доверительным; почему-то это тоже взбесило. — Посетите послеполуденное совещание. Там я планирую официально представиться сотрудникам и обозначить направления нашей с вами деятельности. — А ко мне зачем явились? Макима затушила тлеющую сигарету и скинула окурок в жестяную банку из-под дешевого кофе, которая служила Кишибе пепельницей. При этом она брезгливо наморщила нос. — Хотела узреть воочию легенду Бюро, слухи о которой ходят далеко за… пределами города, скажем так. И вы меня не разочаровали. Она произнесла это, не отпуская журнал. На обложке блондинка лежала в траве, раздвинув длинные ноги. Поэтому слова все равно прозвучали как насмешка. — Отрадно было слышать, что вы не нуждаетесь в секретарях. Я тоже предпочитаю, когда между мной и моими подопечными есть непосредственный контакт. В непосредственных контактах она, несомненно, знала толк. — Выйдите сегодня на патруль до полудня, — добавила Макима. — Свежий воздух должен пойти вам на пользу, Кишибе-сан. Надо отдать должное: она довольно изящно упаковала совет «проспись, животное» в конфетную обертку. Кишибе мог бы даже восхититься, если бы не булькающее в желудке варево. — Выйду, — сказал он. — Тогда на этом все, — Макима поднялась из-за стола. Глазами Кишибе тут же ее ощупал. Хороша. Стройная, но все что должно накатиться, накатилось — даже под строгой черной двойкой. Изящная. Опасная. Когда она прошла мимо, Кишибе уловил аромат чего-то сладкого. То ли цветы, то ли лимон. Само по себе и неплохо, но в сочетании с перегаром давало диссонанс. Рвота угрожала выйти фонтаном. — Сейчас меня ждут дела, Кишибе-сан, и вас, к слову, тоже, — Макима обернулась уже в дверях. — Кстати, еще один момент — конечно, каждый сам находит для себя источник… мотивации, но чтобы не возникало недоразумений, храните свою обширную коллекцию печатных материалов дома. Кишибе не то, чтобы хотел трахать Макиму. Макима не то, чтобы отказывалась — такое случается, когда приходится контактировать с кем-то 24/7 в тесной кабинетной атмосфере с красивой бабой. Он еще не импотент, не слепой, не глухой, и замечал, как она изгибалась, когда вытаскивала папки с нижних полок. Как ненароком задевала его бедро своим, пока они проверяли отчеты, как улыбалась — всем лицом, не дежурно. Кишибе закуривает и сглатывает ком гнилостной слюны. Ветер бросает в лицо клубы дыма. Кишибе жмурится и накрывает лицо ладонями — глаза режет от соленого песка под веками. От скорби, скрежетнувшей о сердце. — С вами все в порядке, Кишибе-сан? Ладонь касается плеча, и Кишибе расправляется от прикосновения, как смятая бумажка. Ветер высушивает ресницы и виски, вдоль которых он размазал слезы. — И чего вы это, Макима-сан, решили почтить нас своим присутствием? — Кого «нас», Кишибе-сан? Только вас. Она ставит перед ним кофе в бумажном стаканчике и коробку с прозрачной крышкой. Под ней — пончики, притиснувшиеся друг к другу боками в розовой глазури. — Какая честь. — Отчет за прошлый месяц я так и не получила. А в офисе вас выловить — большая удача, — Кишибе сует палец в дырку пончика и вытаскивает его из коробки, — я такая неудачливая в последнее время, понимаете, Кишибе-сан? Зубы гудят от приторности, посыпка намертво пристает к ногтям. — И вы решили ради отчета два километра по бездорожью добираться до стрельбища? — Ну почему же только ради отчета. Мое воплощение еще мало чему научилось. Вот, хотелось бы попросить вас помочь со стрельбой. Вдруг пригодится. Скорее, Кишибе пригодится способность изготовить отмычку из сухой рисовой лапши, чем Макиме — умение стрелять. Он отпивает кофе. Макима улыбается и склоняет голову набок. Толстая коса соскальзывает с плеча на грудь, туго обтянутую хлопковой рубашкой. Зрачки Кишибе заполняет мельтешение замыленных кадров: одну из таких рубашек он сначала цивильно расстегнул до третьей пуговицы, но когда увидел, какая сочная, упругая грудь прячется под тканью, рванул полы в стороны. Пуговицы киношно разлетелись в стороны, — он выковыривал их по углам после, хотя предпочел бы соскребать мозги Макимы вперемешку с кровью со стен за такой ебанутый приказ — но это не важно. Кишибе лицом — и разумом — потерялся в мягкости, упругости и теплоте между ее титек. Ему стыдно за это. А потом, когда кончал, стонал, как подбитый хряк, и долго сливал в ее аккуратный ротик, аккуратно подведенный помадой, с розовым треугольником дрожащего языка в затемненной мокрой глубине… Идеальный cum dumpster. За это Кишибе тоже стыдно. И за многое другое. «Мало чему научилось ее воплощение, значит», — думается ему. Но Макима каждый раз сосала так, как не сосала ни одна баба в его жизни, даже самые дорогие, искушенные умелицы-проститутки, к которым Кишибе захаживал в приступах глубочайшей меланхолии и опьянения. «А кто учил тогда… Или это врожденный навык любого демона — слюняво, по самые гланды соснуть у охотника?» Кишибе потирает лоб, размазывая вопросы по обратной стороне черепа. Зачем мучить себя вопросами, на которые не получишь ответа. — Ваш офисный… наряд не совсем подходит для тренировки. А за формой на склад тащиться нужно. Ни мне, ни вам туда идти не захочется, уж поверьте. Макима… сан. — И что же вы предлагаете, Кишибе-сан? Раздеться? Ни улыбки, ни усталости, ни флирта. Пресная, намеренно лишенная эмоции интонация. Но Кишибе прошибает, как на пике пубертата. Он отстреливает сигарету в песок и нащупывает под пальто кобуру. — Постреляете из моего. А то вы неподотчетны. Макима неловко оплетает наманикюренными пальцами покоцанную рукоятку и вертит револьвер. — Полегче, мишень не у вас на лбу, — Кишибе разворачивает ее корпус, нажимает на бедра коленом и расставляет ее ноги в стороны, на ширину плеч. Фиксирует руки и незаметно касается носом волос, из густоты которых тянет сладким и аппетитным — будто зарылся в спелый, сочный плод. Он так жмется к ней, что между их тел не пройдет ни пуля, ни лезвие. Изгибы Макимы отлично подходят под его изгибы. Где-то на ебучем космическом, вселенском уровне, столкновением звездной пыли из одной вселенной со звездной пылью с другой вселенной, миллиарды лет, кто-то ебучий, госпожа Вселенная, делала слепки Макимы и слепки Кишибе. Может, что-то высшее страхало их еще задолго до зарождения жизни на Земле. Наверное, так и есть. Иначе Кишибе не может объяснить желание прижаться членом к ее жопе в ебучих офисных брюках. Тугих ебучих офисных брюках. Память подбрасывает эпизоды, и черный силуэт на белом фоне мишени расплывается, превращается в экран, на котором транслируется, как Кишибе толкает коленом между ее ног в капроновых колготках, как обматывает кулак косой и тянет на себя, как мучительно-красиво изгибается шея Макимы, а за дверью уборной грохочет музыка… Ох уж эти светские посиделки со спонсорами. Кишибе согласился сопровождать Макиму на одном условии — она раздвинет ноги на афтепати. — Видите просвет? Ориентируйтесь по нему. Цельтесь в голову. — А почему именно в голову? — Может, я хочу в сердце. — С головой точно не прогадаете и убьете. — Знаете, Кишибе-сан. Иногда приятно понаблюдать за мучениями противника. Пуля вышибает клочок бумаги на месте сердца. Макима опускает револьвер и поправляет галстук. Кишибе возвращает его в кобуру. Рукоятка обдает влажной прохладой. Это его потные железы сработали как по щелчку или пот — Макимы? Кишибе, в принципе, все равно. Они обменивались почти всеми жидкостями, которые выделяет тело. Были близки на уровне кожи, на уровне мяса, на уровне стона, впечатаного в губы, на уровне пизды, сладко удерживающий член, пока Кишибе кончает. — Вы говорили, что не умеете стрелять. А так и не скажешь. — Видимо, у меня очень хороший учитель. — Скукота. Кишибе вновь закуривает и кашляет. Его горло закопчено до черноты, до вкуса разложения при каждом сглатывании. На месте легких, наверное, сочащиеся смолой, дырявые целлофановые пакеты. Его человеческое тело не выдерживает потребления алкоголя и сигарет в промышленных масштабах. Его тело не выдерживает контракта с тремя демонами одновременно. Кишибе смирился, что демоны используют его тело в обмен на силу, Кишибе смирился, что он — демонская шлюшка. С Макимой же они на равных. Иногда он ебет ее и не кончает сам. Кто кончил — того и трахнули. Золотое правило. — Хотите повеселимся? — Нехорошее предчувствие у меня. — Когда это вы стали таким пугливым и настороженным? — Хочешь честный ответ или вежливый? — Честный. — С твоим появлением в моей жизни. Ветер как барахлящий вентилятор: то продувает до костей, то успокаивается. Между ними подрагивает завеса дыма. Макима забирает сигарету и зажимает накрашенными губами. — Не знала, что приношу вам столько неудобств. — Если это попытка надавить на жалость — попытка провальная. — Что же вы так… Вы были со мной честными, я честна с вами в ответ. — Прям день откровений. — Мое предложение насчет веселья все еще в силе. Макима курит как школьница. Глубоко втягивает щеки, выпячивает губы и неловко катает сигарету между пальцев. Кишибе отворачивается. Она возвращает ему сигарету. Фильтр заляпан глянцевыми скользкими разводами. Он накрывает их губами. — Ну выкладывай. — Вы когда-нибудь играли в русскую рулетку? Если раньше только казалось, что она издевается, теперь он в этом убедился. Макиме ли не знать, что каждый день любого сотрудника Бюро, который занимается полевой работой — это ебучая русская рулетка. Затяжные партии со множеством раундов. — Не играл. — Хотите попробовать? — У меня разве есть выбор? — Кишибе вздыхает, — а на что играть будем? — Мне бы хотелось узнать вас получше, но я понимаю, что некоторые… интересующие меня вещи вы просто так не выдадите. — Какая вы смышленая и коварная, Макима-сан. Сука сукой, что сказать. Оказывается, он тоже неплохо умеет прятать истинные посылы. Макима, конечно же, их видит. Чувствует. Но Кишибе это не волнует. — Давай попробуем, что уж. А вообще, знаешь… есть некое удовольствие в том, чтобы вышибить своей бесячей начальнице мозги. Даже опосредованно. — Я вас бешу, Кишибе-сан? — Мы уже приступили к вопросам, на которые я просто так не буду отвечать? — Пока нет. — Порой. Порой бесишь, Макима-сан. — Не думала, что вызываю у вас такие сильные эмоции. Кишибе как-то не особо ебут эмоции — ни свои, ни чужие. Его ебет только то, что ему хочется ебать Макиму. Желательно с утра, в обед и перед сном. По расписанию. Как с жратвой. Он любит жрать. Он любит расписание. Он любит ебать Макиму. Почти идеальная жизнь, если расширить количество объектов влечения. Или хотя бы не испытывать влечения к Макиме. Кишибе, конечно, понимает, что его желание — не более, чем суррогат. Женщина, с которой он хочет ебаться, нет, заниматься любовью, подкармливает червей под безымянной плитой на строго-охраняемом кладбище для демонов и охотников. С кем жил — с тем и сдохнешь. И ляжешь в землю. Он ждет не дождется, когда будет кормить червей по соседству с Гуаньси. — Так какие у нас правила? — Задаем друг другу вопросы. Если есть желание ответить — отвечаем. Если нет — крутим барабан. Вот и все. — Интересные у вас игры. — Вот видите, уже не скучно. Кишибе вытаскивает револьвер, опустошает барабан и вставляет одну пулю обратно. Макима запрыгивает на стол и закидывает ногу на ногу. Принимается качать ступней в запыленном офисном ботинке. Демон качает черта. — Что ж, тогда начнем? — Вот ты и начинай. Кишибе кладет револьвер в нейтральную зону — у бедра Макимы. — Вы когда-нибудь розовое надевали, Кишибе-сан? — …случалось. — Неужели? Ни за что бы не подумала. — В восьмидесятые даже якудза, сектанты и налоговые инспектора надевали розовое. Время такое было… ты ж его застала, чего удивляешься? — Не удивляюсь. Просто крайне редко доводится увидеть вашу чувствительную сторону. — У меня нет чувствительных сторон. «У моей единственной чувствительной стороны нет головы», — думает Кишибе. — Да вы что? — она спрашивает совсем по-человечески, заигрывающим тоном. Глаза горят, будто в голове у нее пламя. Подарок на память из преисподней, чтоб не забывала свои корни. — Это следующий вопрос? — Простите мою бестактность. Я вся во внимании. — Вот у тебя в распоряжении… Целое стадо ублюдков. Людишек. Ты же явно чувствуешь демонское превосходство над нами всеми. Чувствуешь же. Так вот, скажи. Бывали мысли завалить к херам всех нас просто потому, что такая вот ваша натура? Демонская. Демоническая. — Очень неожиданный вопрос. С кучей риторических и с кучей нюансов… Она качает головой, как качают в такт любимой музыке. — Я не думала о том, чтобы убивать кого-то. Но о превосходстве — бывает. Знаете, Кишибе-сан, люди порой такие… глупые. Демонам глупость не свойственна. — О как. — Моя очередь. Когда проводите время с вашей… подшивкой журналов. Кого представляете? Кишибе отстраненно вспоминает о журналах, которые так и остались в кабинете. Он принципиально не убирал их, потому что кабинет им с Макимой приходится делить. Playboy за последние пять лет соседствуют с руководствами по кинологии и книгами по бизнес-менеджменту. Он берет револьвер и крутит барабан. Хмыкает, потому что вот она, его жизнь, ничего не стоящая, может оборваться на вопросе о дрочке и объектах дрочки. Но риск оправданный. Интерес Макимы, не поверхностный интерес к вещам ниже пояса, приносит какое-то больное, ядовитое удовольствие. Макима, однако, не улыбается. Дуло дарит виску холодный поцелуй. Будто прощальный. Кишибе задерживает дыхание. Стрельбище задерживает дыхание вместе с ним. Он нажимает на курок — щелк. Щелк-щелк-щелк эхом расходится под черепом. — Моя очередь, Макима-сан, — на выдохе спрашивает он, — ты с кем-нибудь из Бюро трахаешься? Помимо меня. Зрачки Макимы съеживаются до точек. Она спрыгивает со стола, не отрывая от Кишибе глаз. Ему почему-то кажется, что она зарядит ему. Щека, прошитая шрамом, фантомно пульсирует. Или Макима напомнит о субординации. Или сделает выговор. Но она молчит — и берет револьвер. Барабан крутится. Кишибе хмурится, поджимает губы, весь подбирается, скрещивая руки на груди. Усмиряя противное шевеление, которое перекрывает удовольствие склизким, холодным. Макима нажимает на курок, — Кишибе надеется, что ее башку раскурочит до неузнаваемости — но нет. Мозги Макимы остаются на месте. Кишибе странно себя чувствует. Будто выстрелили в него — причем, несколько раз. Ноги, грудь, висок. — Наверное, пора завязывать с вопросами, Макима-сан. К вечернему брифингу не успеем, не думаете? — он не удерживает раздражения, колющего язык. Как обиженный мальчишка. Обиделся под сраку лет, что на его негласное имущество посягают другие мужики. Глав-главы, спонсоры. Макима разменивает свою пизду на власть и финансирование. И Кишибе — не особенный. Просто очередной. — Может и успеем. Если вы поторопитесь, Кишибе-сан. — В чем потороплюсь? Она проскальзывает ему между ног и целует в уголок губ, помещая его лицо в колыбель из теплых ладоней. Кишибе стонет в ее губы, как дешевка. Он каждый ебаный раз ведется на ее хитровыебанную нежность, человеческую, но более насыщенную, с какими-то демоническими усилителями чувственности. Может, людям не стоит ебать демонов. Кишибе ебля с Макимой напоминает бесконечную долбежку под наркотой. Сладко втянуть дорожку через баксовую купюру со сладкой жопы проститутки и трахаться, проваливаться в черноту на грани оргазма, останавливаться, вытирать пот со лба и над губой и трахаться дальше. Макима раскрывает его губы языком, и Кишибе клянется себе — в последний раз. Макима запускает пальцы в волосы на его затылке и тянет — в последний раз. Макима расстегивает его ремень. В последний раз. Он трахнет суку-Макиму только с пистолетом у ее виска. Потому что в последний раз. Потому то ему нужна иллюзия контроля и безопасности. Кишибе раздевает ее до нижнего белья и ведет стволом по трусикам (у строгой-строгой Макимы-сан строгие-строгие черные трусики без кружев, бантиков и надписей — темнота, не требующая украшательств как на ее теле, так и внутри), по животу, по груди, по рту в красной помаде. Губы находят тонкие голубые жилки, сбегающие вдоль ее стройной шеи. Макима пахнет Раем. Она обнимает дуло губами, смотрит исподлобья, посасывает, девка с кругами Ада в радужках, и пока она добротно, качественно заглатывает, Кишибе проносит по каждому ебаному кругу. Органы переправляет в блядский раскаленный шар, который тяжело скатывается на дно живота. И давит. Давит так, что в штанах становится тесно, невыносимо, почти больно. Она выпускает пистолет с влажным чмокающим звуком — серебристый металл в малиновых разводах блестит от слюны, от нижней губы Макимы к дулу тянется и тут же обрывается прозрачная нитка. Баба-антихрист. Пистолет, конечно, не поможет Кишибе, не защитит: вышибленные мозги Макимы тут же вернутся на место. В отличие от его мозгов. Или хуя, который она вытаскивает из ширинки. Может, Макима не так хороша в обращении со стволом, но с его стволом работать умеет. И удивлять до звездочек под веками, в кончиках пальцев — рук и ног, в яйцах. Она обхватывает член у основания, посеребренного волосами, и сжимает — легонько так, будто напоминая, что даже если ебать ее рот будет Кишибе, контроль у нее, — сжимает, пока головка не становится багровой, а сквозь кожу не пробиваются вены. Розовый язык повторяет маршрут вен, красный блеск радужек, у Кишибе перед глазами все в ебучем красном, в ебучей крови, в ебучей Макиме, ее красных волосах, красных губах, красных ногтях. Макима берет в рот, и он чувствует не просто головкой — всем телом, каждой порой, — дрожь ее мокрой глотки, тесноту втянутых щек. Он находит провалы на щеках пальцами и гладит их, гладит ее по скулам, кожа — нагретый шелк. Кишибе отнимает ее руку от члена и двигается сам, проводит по изнанке щеки, собирая слюну, а снаружи — давит на головку, натянувшую кожу. Не то, чтобы это усиливало его ощущения; ему просто нравится, как выглядит Макима с его членом во рту. Идеально-уложенная челка растрепывается, на лбу поблескивает пот. — Иди-ка сюда. Он разворачивает Макиму спиной, трогает за промежность, за самое вкусное мясо, сочащееся влагой через трусики. Кишибе на «своей территории», и ему сполна хочется почувствовать власть, как смешно, его власть начинается и заканчивается на уровне пизды его начальницы. Макима постанывает, то стискивает его руку, то расставляет ноги в стороны, бормочет что-то неразборчивое. Кишибе ее болтовня пиздецки выбешивает. Он вытаскивает ремень из брюк и зажимает его между красивых зубок Макимы. Зубастая баба, умеющая спрятать зубки, когда нужно. Кишибе физически хуево от понимания, насколько демон может быть хорош. Что пути назад нет — такого высококонцентрированного удовольствия он не получит ни от одной женщины. Он раскладывает ее по столу, с себя снимает кобуру и пальто, револьвер кладет рядом с лицом Макимы, на уровне глаз — он, уж точно, не будет мелочиться и выстрелит в голову. Черные брюки, черные трусики, белая аккуратная задница, похабно поднятая вверх, и глянцевый блеск половых губ. Кишибе не собирается ей лизать. Просто длинно и резковато собирает с нее глянец языком. Она тянется руками назад и сама раскрывает ягодицы. По ее лицу плавают красные пятна, по белкам глаз — осоловелые, безумные зрачки в тонюсенькой окантовке радужек. Если у возбуждения есть цвет — это цвет пизды Макимы. Если у возбуждения есть вкус — это вкус губ Макимы. Тех, что сверху, и тех, что снизу. Он вставляет — внутри ее пизды так же тесно, как внутри ее рта, — и накрывает ее своим телом. Целует стык плеча и шеи, вылизывает позвонок за позвонком, стиснув ягодицу так, что в руке поднимается черно-белый шум. Кто-то из них должен умереть. Кто-то должен остановиться. Макима скрещивает ноги, и Кишибе затягивает в тугую, влажную воронку удовольствия. Он не остановится. Не потому, что не хочет или не может. Ему не позволят. Он тянет Макиму на косу — она тянет за поводок, вживленный ему в шею. Поступь оргазма тяжелая, гулкая: в практически полом теле Кишибе (он потерял счет органам, которые разменял на силу демонов) удовольствие отдается эхом от сводов костей и мяса. Макима всегда кончает тихо, с блаженной улыбкой, вздрагивая бедрами, это его — ломает и ломает, слепит, глушит. Кишибе перестает существовать. *** До вечернего брифинга остается чуть больше получаса. Они стоят на перекрестке под беспристрастным взглядом светофора. В салоне открыты окна, и все равно несмотря на это, Кишибе дышится тяжело. Должно быть, регулярная ебля с демоницами не способствует укреплению сердечной мышцы. Может быть, однажды это предостережение появится в официальных памятках Бюро. Если его введут именно из-за Кишибе, будет даже забавно. «Это был последний раз» — повторяет он сам себе. Уверяет сам себя. Но это такой же последний раз, каким бывает последний матч у тех перекачанных стероидами ублюдков, которые лупят друг друга понарошку в Коракэн Холле каждый месяц. Некоторые даже умудряются в прощальные туры съездить. А его прощальный тур уже порядком затянулся. В машине тихо, за что стоит благодарить заклинивший кассетник. Аккурат позавчера эта рухлядь исполнила на бис песню Фила Коллинза про тонущего мужика и заткнулась навеки, оставив Кишибе наедине с собственными мыслями. Не самая приятная компания. Макима, как ни крути, предпочтительнее. Кишибе косится на нее — больше по привычке, рефлекторно — с демонами стоит быть начеку. Макима молчит и со скучающим видом глядит на вечерний Токио. По тротуарам и пешеходным переходам спешат бесчисленные прохожие — домохозяйки, школьники, офисный планктон и прочие обыватели. Представители населения, спокойный сон которого каждый день оберегают сотрудники Бюро. Рука Макимы таким же скучающим, хозяйским жестом тянется к его стволу. К тому, что висит на поясе — с другим она уже на сегодня позабавилась всласть. Глаза снова напоминают две тусклые стекляшки, и, возможно, сегодня он в последний раз заставил их светиться. Стоп, блядь. Что значит «возможно»? Не возможно, а так и есть. Макима вертит ствол в руке. Потом лениво прокручивает на пальце. От этого маневра сводит зубы — обычно он такие фокусы наблюдал в исполнении блядей-старлеток из дешевых пародий на фильмы про Бонда. Но Макима — другое дело, у нее даже такая пошлость наполняется изяществом. Светофор не торопится вновь озаряться красным. — Такая ненадежная игрушка, — произносит Макима, и в голосе ее слышится разочарование. Как у девчонки, которая долго мечтала попасть на концерт любимого айдола, а потом обнаружила, что этот смазливый пидор поет только под фонограмму. — М? — Кишибе не столько переспрашивает, сколько дает понять, что услышал ее. Однако Макима ничего не поясняет. — Спасибо вам за прекрасный урок, капитан. От этого церемонного «капитан» на душе становится мерзко. Там и так не цветущие сады, но даже выжженная почва не любит, когда на нее брызжут кислотой. Капитан, сука. Как она лихо застегнулась на все пуговицы. Щас ничего не скажет о том, что он сминал ее плоть каких-то двадцать минут назад. Ну да, чутка растрепалась прическа, макияж поплыл, но это в порядке вещей для человека с крайне напряженным рабочим графиком. — Было крайне познавательно, — продолжает Макима. Кишибе ничего не отвечает, а только глядит в ее сторону. В поле зрения видно яркое пятно синего мундира. Он по привычке фокусируется, и пятно обретает очертания худого парня. Парень несет в руках кофр. «Должно быть, припозднился с репетиции школьного оркестра и не успел переодеться, салага» — фиксирует мозг, и Кишибе с ним соглашается. — Однако я, тем не менее, предпочитаю более надежный способ. Она выставляет в окно указательный палец. С припухших губ слетает короткий слог — а потом парень в мундире исчезает. Его место занимает тошнотворное пюре из крови, ошметков внутренностей, костей, волос, зубов. Горячим шквалом плоти обдает всех, кто ждал своей очереди на пешеходном переходе. Как по команде, светофор наконец загорается красным. Но люди на этот запрет плевать хотели — они бегут, бегут врассыпную, вопя от ужаса, а автомобильные гудки вторят истошным крикам. Макима поворачивается к Кишибе, и он видит, как приходят в движение концентрические спирали в ее глазах. Она улыбается ему, невинно и ласково, но в этом яблоке под карамелью спрятали бритву. Но не это страшно, а то, что Кишибе готов мать родную продать, лишь бы еще разок от него откусить. Теперь уже действительно в последний. Если задуматься, в каком-то смысле Макима была с ним действительно честна. Она сказала, что не думала о том, чтобы убивать людей. И сейчас Кишибе на все сто восемьдесят ебаных процентов верил, что она лопнула этого паренька без всякой задней мысли. Пока он думает, чего стоит такая степень доверия, Макима касается его запястья. Деликатно, почти нежно. — Капитан, времени осталось немного. Не будем заставлять наших коллег ждать, это проявление неуважения. Кишибе обхватывает руль и нажимает на газ.