Чужой

Закончив с сухпайком, я перешла в зал для пассажиров. В одном из кресел, накрывшись пледом, спал Ян, в другом расположился Авель. Он ушёл сюда, чтобы не доставлять неудобства Каину. Они выбрали кресла в разных частях зала, и я заняла место подальше от обоих, но так, чтобы видеть Авеля. Что-то притягивало меня к этому молчаливому бессмертному. С тех пор, как Анна пересказала содержимое папки Донован, он не проронил ни слова и ещё больше погрузился в себя. Его и без того безучастный взгляд ещё больше потух, а идеальные черты лица заострились. Теперь он неотрывно смотрел в окно. Возможно, он думал о том, что где-то там за облаками находится его дом, а может, он не видел за стеклом ничего, и только переваривал услышанное. Такой одинокий. Потерянный. Чужой. Ничего не знающий и не понимающий в новом мире. Мне хорошо знакомо это чувство. Такое же я испытывала, когда меня достали из разлома. Но из моей памяти выпали только три года, а из памяти Авеля... сотни лет? Сложно представить, насколько тяжело ему свыкнуться с новой реальностью. К тому же, последнее его воспоминание было детским. Он помнил себя и Каина ещё детьми, а очнулся он уже взрослым. Он не застал процесс своего взросления — огромный кусок времени даже для бессмертного. Почувствовав на себе мой задумчивый взгляд, Авель повернулся, и наши глаза встретились. Мы недолго смотрели на друг на друга. Авель отвёл глаза первым. Ему было не до меня. Или он уже привык, что я подолгу останавливаю на нём свой взгляд, и не считал это чем-то достойным своего внимания. Но я всё равно опустила глаза. Понимаю, что это неприятно, когда тебя все время буравят взглядом. И всё же, каково это: заснуть ребёнком, а проснуться взрослым? Знать, что ты бессмертное создание высшего порядка, но теперь целиком и полностью зависишь от жалких смертных? А родной брат ненавидит тебя настолько, что готов убить? Не позавидуешь. А крылья? Авель уже попал на землю с такими крыльями, или это тоже Донован постаралась? Вероятно, когда-то они были такими же густыми и роскошными, как у Каина, а сейчас на них больно смотреть. Тело бессмертного обладает свойством быстрой регенерации, а крылья? Они смогут восстановиться? Я вновь отвела глаза от ангела, но мысли не уходили вместе с ними. Они продолжали кружить вокруг Авеля, будто мотыльки, не в силах устоять перед тусклым, но всё же светом. Я плотнее закуталась в тёплый плед, перевела взгляд на ближайшее ко мне окно и подумала о том, что этот бессмертный занимает слишком много моих мыслей. Мне не нравится это. Не нравится, что он занимает меня настолько. И вообще, я пришла сюда поспать перед тем, как придётся сменить бодрствующих, но вместо этого сижу и думаю об этом бессмертном. Украдкой рассматриваю его. Это неправильно — думать о нём так часто. Неправильно чувствовать к нему… что? Сочувствие? Да. Сочувствие. Это понятно и объяснимо. Он — одинокий чужак, оказавшийся в мире, который не знает. В теле, которое не чувствует своим. С братом, который его ненавидит. Это вызывает жалость. Но не ту низкую жалость, которая сродни презрению или отвращению. А другую. Ту, которая происходит из понимания, сочувствия, желания помочь. В его молчании есть что-то, что очень отзывается во мне. Незримое, но настоящее. Как будто мы оба не до конца из небытия вернулись в этот мир. То красное мелководье. Он что-то знает. Нас что-то связывает, но он не говорит что. Он из тех, кто молчит, но не пуст внутри. Да, я понимаю его и сочувствую ему даже несмотря на его ледяную отстранённость и горделивую надменность. Даже несмотря на его заискивания перед братом и отрядом и попытки манипуляций под видом робких шагов к примирению. Я его не осуждаю. Я знаю, что он всего лишь пытается приспособиться к новой жизни доступными ему способами. Он слишком… похож на меня. Такой же себе на уме. Слишком живой в своей отстранённости. Но я ловлю себя на том, что моё внимание к нему выходит за границы сочувствия. Он красив. Очень красив. Выразительные скулы, аккуратный подбородок. Высокий рост, прекрасное телосложение. Руки с проступающими венами под белоснежной кожей. Авель стал красивым мужчиной. Его хочется рассматривать. Им хочется любоваться. А этот шрам под глазом? Интересно, как бы Авель выглядел без него? С той встречи в соборе я смотрю на него слишком часто. Подмечаю, как он двигается. Как будто мне важно запомнить каждую деталь. Поймать хоть один взгляд. И вот тут начинается страх. Он же… ребёнок. Где-то там внутри. Под этой взрослой оболочкой, в этом красивом мужественном теле — тот самый мальчик, который в последний раз видел брата в детстве и беспокоится о матери. Который не знает, что с ним происходило всё это время. Не знает, как быть взрослым. Как быть новым собой. И мне становится не по себе. Потому что моё влечение — это взрослое чувство. Это желание, которое не имеет права рождаться в ответ на детское сознание. И пусть он выглядит старше — я понимаю, что всё сложнее. Насколько быстро Авель может повзрослеть? Не телом — разумом. Душой. Осознать себя взрослой сложившейся личностью? Думаю, это займёт немало времени. Но игнорировать его я уже не могу. Как и сны, в которых ласкаю его безупречное тело и покрываю поцелуями неровные шрамы.