Часть 1

5 лет назад Катакомбы воняли плесенью и страхом. Камни под ногами скользили, а спертый тяжелый воздух будто застревал в горле. Прошло уже три дня, как они скрывались здесь, зажатые между осыпавшимися коридорами старого мира. Прогнившие своды сочились влагой, а воздух был тяжелый и густой. Эйс сидел у стены, держа на коленях Лиссу, которая тихо сопела, уткнувшись в его грудь. Дани прислонилась рядом, обняв их обоих, и казалась тенью самой себя — щеки впали, губы потрескались. В глазах — тревога и бессонница. Третий день без еды. Воды оставалось чуть-чуть — они с женой только губы смочили, остальное — дочке. Его бок пульсировал глухо и мерзко — хреновая рана, не глубокая, но попало что-то, не заживает. Эйс знал: они так долго не протянут. Его нутро уже кричало, что если не двигаться, если не искать выход — они сдохнут здесь, как крысы. Но и наружу идти было самоубийством. Бандиты прочесывали каждый квартал, охотились за остатками людей, как за дичью. Его, молодого, сильного, отправят на арену. Жену… дочку… он даже не хотел это представлять. — Папа, — тихо прошептала Лисса, подняв к нему лицо. Глаза у неё были как у него — светлые, ясные, ещё не потускневшие. — Поиграй со мной? Он посмотрел на неё и улыбнулся — силой, как умеют только уставшие отцы. Сжал её сильнее, погладил по голове. — Когда выберемся, солнце. Я обещаю. Обещаю тебе, что обязательно поиграем. Только выберемся. Она кивнула — слишком серьезно для своих пяти лет. Поверила. Обхватила его палец своими — маленькими и грязными пальчиками. Эйс прикрыл глаза — только на минуту, только на одну. Сон обрушился на него, как бетонная плита. Бессонные ночи, потеря крови, страх — всё сложилось в тяжёлое, вязкое забытьё. Он не услышал шагов, не услышал металлического щелчка затвора. Проснулся — резко, инстинктом — когда стало слишком поздно. Свет ударил в глаза. Эйс вскочил, пошатнулся, рванулся — не думая. Врезал одному в горло, тот захрипел. Второму — по лицу. Но кто-то ударил его прикладом в спину, другой — по ногам. Он упал, но поднялся. Схватил камень, почти вырвал автомат — но их было слишком много. Он бился, как зверь, пока не услышал детский визг. Дочку вырвали из рук Дани. Один из бандитов мерзко рассмеялся: — Ух ты, сладкая карамелька. Эйс взвыл. Его снова ударили кулаком, потом били прикладами, ногами, пока он не стал просто мясом на полу. Кровь заливала глаза, он почти не видел, но слышал — как жена кричала, как Лисса звала его. — Папа, папа, папа, папа! Он полз, цепляясь пальцами за бетон, но его снова пнули. Что-то хрустнуло в груди. Кто-то шептал: "Не ори, милая, тебе ж хуже будет", кто-то паскудно смеялся. Он провалился в темноту. *** Эйс очнулся от боли. Не от света — его не было. Не от звуков — здесь всё было глухо, как в гробу. Только боль: тупая, глухая, разлитая по телу, будто его перемешали и сложили заново, кое-как. Он был в клетке, лежал на холодном каменном полу почти без одежды — от нее остались одни рваные лохмотья. Попытался пошевелиться — простонал. Голова была тяжёлой, как бетонный блок. Во рту — вкус крови. Ребра болят так, что, наверно, переломаны. Он моргнул, пробуя собрать в кучу воспоминания, расплывшиеся, как пятна крови в воде. Катакомбы. Тьма. Холод. Лисса. Дани. Дочка сказала — «папа, поиграй со мной». Он пообещал. Он пообещал. А потом... Тишина в голове взорвалась. Эйс заорал. Он орал до хрипа, до слёз, до разрыва лёгких. Метался в клетке, бился лбом о прутья, кричал имена, проклятия, мольбы. Мир сузился до одной мысли, до одной черной дыры в груди: он не спас их. Охранники пришли быстро. Их было двое. Один — с дубинкой, второй просто с крепкими кулаками. Они вошли спокойно, как будто знали — тут ничего нового. — Затихни, скот, — сказал один. Эйс плюнул им в лицо. Удары наносили механически, привычно. Знали, куда бить, чтобы не убить. Только осадить. Только сломать внутри. На следующий день — всё повторилось. И снова. И снова. Жизнь превратилась в череду боли, ярости, бессилия. Его избивали, пока он наконец не перестал сопротивляться. Потом дали еды — он бросил миску в лицо охраннику — его снова избили. Когда сил не осталось, он перестал двигаться. Просто лежал, глядя в потолок, надеялся умереть. Думал о том, что Лисса, возможно, уже ждет его по ту сторону. Но умереть ему не дали. Пришли двое — один втиснул ему в рот деревянный клин, другой вылил в глотку похлёбку. Эйс давился, но глотал — тело, предавшее его, цеплялось за жизнь. Раны залили антисептиком. Он был слишком ценным товаром, чтобы выбросить просто так. Молодой. Сильный. Злой. Идеальный для арены. *** Через несколько дней, когда его тело немного восстановилось, Эйса выкинули на арену — посмотреть, на что способен. Свет ударил в глаза, рев толпы — в уши. Всё было расплывчатым, будто сон. Железная дверь захлопнулась за его спиной с глухим звоном. Внутрь швырнули короткий нож с зазубренным лезвием и трещиной на рукояти — единственное его оружие. Эйс стоял босыми ногами на песке, тяжело дыша. Воздух был сухой, пропитанный потом, ржавчиной и старой кровью. Дверь на другой стороне арены открылась, выпуская тварь. Эйс сразу узнал характерный хруст лап по камню, тяжёлое дыхание с сипом и щелчки — эхозвуки. Песчаный грызун. Разрыватель. Он встречал таких на охоте в южных склонах. Их убивали капканами или издалека, с огнестрела. Сейчас — был только нож. Лысая, пепельная туша, изогнутая спина, утыканная иглами. Существо было крупнее, чем Эйс помнил. Запросто откусило бы башку, если бы он зазевался. Может, и стоило ему позволить, — проскользнуло в голове. Можно умереть. Сейчас. Просто не двигаться... Зверь остановился на несколько секунд, щёлкнул пару раз и резко метнулся в сторону — туда, где он только что стоял. Эйс уже откатился, сработали инстинкты. Значит, слух — главное. Слепой, но не тупой. Он опустил дыхание. Надо было молчать. Молчать и двигаться. Тварь снова издала щелчок и повернулась к нему. Эйс тихо поднял камешек и бросил в сторону. Грызун рванул туда — тяжёлое тело пронеслось мимо, оставив в воздухе резкий запах мускуса и гнили. Спина и бока защищены иглами, живот и шея — мягкие. Определившись с местом, Эйс топнул, заставляя зверя броситься прямо на него. Сразу же рванул в бок, перекатился, и оказавшись рядом с тушей, вонзил лезвие ножа по рукоять в плоть под челюстью. Резко рванул вниз, вскрывая глотку. Тварь взвыла, задергалась и опала на арену. Трибуны зашумели, но не особо активно — это был разогревочный бой, не зрелищный. Длился меньше  минуты. Эйс стоял, залитый кровью разрывателя, с трудом удерживая дрожь. Нож по-прежнему был в руке. В ушах шумело. — Брось нож, мясо! — наконец услышал он. Он бросил, отошел — решетка открылась. Когда Эйс выходил с арены, охранник хлопнул его по плечу: — Неплохо, — сказал одобрительно. *** После первой победы Эйса перевели в другое помещение. Новая клетка была просторнее, чище, с сухой соломой в углу — настоящая роскошь. Дали воду и сносную еду. Соседние клетки были заняты другими гладиаторами. Они встретили новичка смехом и приветствиями. Эйс сел в углу. Сосед спросил: — Как звать-то тебя? Он не ответил, смотрел перед собой. — Еще один молчун, — недовольно протянул мужчина и отстал. Эйс думал о том, что произошло на арене. О том, что одно мгновение, стоя перед разрывателем, он хотел умереть. Думал о том, как отказывался от еды и воды, мечтая о том же. Если ты умрешь, ты никогда не узнаешь, живы ли Дани и Лисса. Никогда не найдёшь тех ублюдков, кто их забрал. Никогда не разорвешь им глотки. Ты должен жить, Эйс. *** Сны всегда начинались одинаково. Катакомбы. Липкая, душная тьма. Лисса, босоногая, тянет к нему руки. — Папа, давай поиграем… Поиграй со мной… Он кивает, как тогда, перед тем, как всё развалилось. — Когда выберемся, обещаю. Но они не выберутся. Он это знает. И Лисса это знает. Никогда. Просыпался он в поту, с глухим, сдавленным криком, словно сдирают кожу, вырывают изнутри всё, что ещё держится. — Тсс, тихо… — шептал обычно кто-нибудь из соседей, пытаясь успокоить. — Всё нормально. Всё уже прошло. Охранник в ярости стучал по прутьям дубинкой, заставляя дрожать металл. — Заткнись, псина! Угомонись, или будешь спать без еды! Остаток ночи он проводил, пялясь в потолок, боясь снова закрыть глаза. Но постепенно эти сны размывались. Лисса приходила реже. А потом — исчезла совсем. Оставался только голос. Звонкий детский голос. Он звучал уже не из памяти, а будто откуда-то изнутри. Сначала — тихий, почти на грани слуха. — Скучно, Эйс… Давай поиграем? Он тряс головой, сжимал кулаки, пытался не слышать. Но голос не уходил. *** На арене Эйс не делал шоу. Он просто убивал. Быстро, точно, бесстрастно. Как охотник, которым он и был. Один удар — и тварь валится в пыль. Один выпад — и человек напротив уже лежит, хрипя. Толпе это не нравилось. Им было скучно. Аренный куратор — толстый, мерзкий тип с кольцами на всех пальцах — пытался втолковать ему, что публика платит за шоу, но Эйс не слушал. После очередного боя, что уложился в пару минут, его схватили и растянули на железной решетке арены прямо под палящим солнцем пустоши. Кожа прилипала к раскаленному металлу, пузырилась, обугливалась. Эйс пытался терпеть боль, дышал сквозь зубы, но вскоре не выдержал и завыл. Голос в голове шептал ему: — Ты им не нравишься, Эйс. Ты скучный. Неинтересный. Эйс хотел бы прогнать его, но язык не шевелился, потрескавшиеся губы не двигались. Поэтому голос продолжал говорить. — Все хотят веселья. Повесели их, Эйс. Давай поиграем. Когда его отцепили, тело было сгустком боли. Кожа осталась на прутьях вместе с кусками мяса. Спину рвало от ожогов. Все залили чем-то шипучим, чтобы не загнило, и кинули его обратно в клетку. *** С тех пор голос не затыкался. Он был с Эйсом всегда — в клетке, на арене, в темноте, в моменты, когда он не спал, а просто лежал, глядя в грязную решётку и слушая, как капает вода. — Он слева, Эйс. Порежь ему бедро. Пусть падает. А потом выпусти ему кишки. Будет весело. Все любят кишки. Эйс не отвечал. Просто делал. — Выдави ему глаза, Эйс, пусть побегает без них. На арене всё изменилось. Его бой стал представлением. Медленная агония, вывернутые суставы, гортанные хрипы, брызги крови, летящие к барьеру. Толпа визжала. Трибуны ревели. Ставки росли. — Оторви ему причиндалы, Эйс, это будет о-ху-ен-но. Эйса стали лучше кормить. Горячая еда, свежее мясо. Иногда даже фрукты. — Видишь? — говорил голос. — Это мы с тобой сделали. Мы приносим радость. Ты — звезда, Эйс. Краса арены. Он начал разговаривать с ним. — Ты не настоящий. — А ты уверен, что ты настоящий, Эйс? — Я… я просто хочу тишины. — Зачем? — смеялся голос. — В тишине тебе больно, Эйс. Мне не нравится. Мы же друзья, да? Улыбнись, Эйс. Для меня. Он улыбался. Сначала — дергано, на секунду. Как судорога. Как будто мышцы давно забыли, как это делается. Но потом — дольше. Шире. До зубов. Без радости. Без тепла. Улыбка росла, как опухоль. Она не принадлежала ему. Он просто носил её на лице, как маску. И от этой улыбки другим гладиаторам становилось не по себе. *** — Тут скучно, Эйс, — сказал голос. — Давай уйдем отсюда. Устроим настоящее веселье. Эйс не ответил. Смотрел на арену сквозь решётку. Сегодня был групповой бой: пятеро гладиаторов против пятерых заключённых-новичков. Мясо на убой. — Ты же знаешь, как. Давай. Я подскажу. Бой начался, как всегда — рёв толпы, жара, пыль и кровь. Эйс пошёл на своего соперника без спешки, позволил тому ударить первым. Увернулся. Сломал запястье. Перевернул, опрокинул на колени, и с холодной ясностью начал работать. Он разбивал его медленно. С выверенной техникой. Выворачивал суставы, ломал кости, раздробил колени. Несчастный визжал как поросенок. Эйс посмотрел в его глаза — туда, где угасал свет. — Не скучай, — прошептал ему, и сам не понял, зачем. Голос где-то внутри хихикнул. Потом — грудная клетка. Он вдавил колено в грудь, нащупал рёбра под кожей и начал давить. Медленно. С хрустом они пошли внутрь, как спички. Он засунул пальцы в теплую рану, ловко вывернул кусок ломаного ребра — острый, как осколок бутылки. Сразу спрятал под накладку. — Осторожно, не сломай, — зашептал голос. — Вот так… Вот он. Маленький, но очень злой. Как ты. Противники были мертвы. Толпа ревела. Гладиаторы, как всегда, отбросили оружие. Спокойно пошли к выходу. Решётка открылась, охранники привычно ничего не ожидали. — Сейчас, Эйс, — сказал голос. — Сейчас, красавчик. Улыбнись. Эйс улыбнулся. И рванул. Он всадил кость в шею ближайшего охранника — забил кровавый фонтан, и тот даже не понял, что умер. Второй получил острием в глаз. Третий успел поднять оружие — но оставшиеся четверо гладиаторов уже сориентировались. Им удалось уйти впятером. Когда они бежали, голос за спиной Эйса хохотал: — Вот это по-настоящему весело! *** Сейчас Небо горело — не от заката, а от пыли и дыма костра. Солнце висело низко, будто устало смотреть на мир. Смайл сидел, подгребая палкой угли. Маска с нарисованным оскалом валялась рядом. Прыг-Скока пришлось бросить уже давно — закончился бензин. Уже пару дней он шел на своих двоих. С тех пор, как его банда разбежалась, голос в голове молчал. Последние пять лет он болтал без остановки, постоянно занимая эфир, — и Смайл чувствовал себя непривычно в этой странной тишине. А сегодня вернулась она. — Папа… поиграй со мной. Он не ответил. Просто смотрел в огонь. — А давай… я буду тебя ловить, а ты убегай, — тихий шёпот, будто с другой стороны пустоши. Он хмыкнул. — Я слишком устал, детка. Убегать — больше не моё. Пламя треснуло — как будто ломается шея. — Скучно… — сказала она. — Эйс, ну сделай что-нибудь весёлое. Он поднялся. Не спеша. Пальцы пробежались по ремню — нож, револьвер, пустая фляга. Всё на месте. И всё — бессмысленно. Он поднял маску, но не надел. Посмотрел на неё, как на старую куклу, с которой больше никто не играет. Бросил в огонь. — Всё. Игра окончена, — сказал он. И пошёл в пыльную даль. — Скучно…