Часть 1

В оранжерее было тихо. Слышалось только мерное журчание воды в фонтане и щелканье садовых ножниц. Блаженные минуты, в которые его никто не побеспокоит. В конце концов, все имеют право на маленькие слабости. Даже монархи. Елизавета Петровна душу бы продала за новое платье или дворец, царственная бабка Екатерина – за интересную книгу или картину для своего Эрмитажа, отец играл в солдатиков (как игрушечных, так и настоящих), а брат Александр - на скрипке. Почему бы и ему, Николаю, не уделить любимому делу хотя бы час? Впрочем, кого он обманывает – наверняка, сейчас распахнется дверь, и кто-то обязательно вбежит с докладом и обязательно срочным. Других дней в его жизни теперь уже не будет. До тех пор, пока не закончится суд над бунтовщиками – точно. Предаваться в такое время увлечениям, даже самым невинным – непозволительная роскошь. И все же сегодня Николай себе это позволил. Вчера в Петропавловском соборе, наконец, упокоился Его императорское величество Александр Первый. Победитель Наполеона. Глава Священного союза. А для него – заботливый старший брат, которого все в их семье звали «наш ангел». Мягкий, добрый, безупречно вежливый со всеми, в юности – бесконечно прекрасный, как и положено ангелам. Настоящая «лилия долины». Convallaria majalis, ландыш майский. Недаром, злые языки в свое время за эту его маску называли Александра женоподобным, а негодяй Бонапарт даже писал своей супруге, что если бы этот русский царь был женщиной, то он сделал бы ее своей любовницей. Наверное, проиграть «женщине» было особенно досадно… Что ж, не стоило забывать, что ландыш ядовит. Весь, целиком. От кончика корня до нежных белых цветков. Впрочем, об этом забывали все. Отец тоже забыл… Нет, об этом он думать не станет! Как бы ни был зол – уж здесь-то наедине с собой и любимыми цветами он может себе в этом признаться? – на старших братьев. Тех самых, на которых привык смотреть снизу вверх, обращаться на «Вы» и быть уверенным в их непогрешимости и в том, что самые тяжелые вопросы они возложат на свои плечи. Недаром они на 20 лет старше. Свою же жизнь Николай видел спокойной, свободной, далекой от власти и великих свершений, как оно и полагалось третьему сыну. Но два года назад братья просто поставили его перед фактом, что наследником станет он, а не Константин. Тогда они с Птичкой проплакали всю ночь, понимая, что все их планы на тихую жизнь пошли прахом… Рука дрогнула, лезвие зацепило больше, чем нужно и по стволу потекла прозрачная слеза. Нет, вот уж кто точно не виноват. Но раз поранил – рану нужно хотя бы обработать. Николай потянулся за обеззараживающим раствором, а мысли снова потекли своим чередом. Как оказалось – мало они тогда с Аликс плакали. То, что будет непросто, догадывались, но даже представить не могли, каким кошмаром все обернется. Потому что за эти два года братья так и не представили своего решения публично. Но и не отменили. Очень в их стиле, как мог ясно теперь видеть Николай, начав разбираться в их делах по существу, а не с добродушной рассеянностью младшего брата, привыкшего во всем доверять старшим. Причина отказа Константина от власти была им, в конечном итоге, понята и принята – тот был создан для этого еще в меньшей степени, чем Николай. Весь в отца, оголенный нерв, а не человек. Если ревнует – то палит по жене из пистолета, гоняя ее по парку, словно лань, если взбешен отказом - приказывает своим офицерам и слугам изнасиловать до смерти отказавшую женщину, если влюблен – женится всем назло, даже если это будет стоить престола. Разве что не угрюмый, а весельчак, за что, в отличие от императора Павла, и любим военными. Они любят таких… лихих. Но, как отлично понимал и сам Константин, стань он царем, надолго этой любви не хватило бы. А повторить судьбу отца и деда ему не хотелось. Александр же тянул с изданием указа, потому что это – передача престола по завещанию, а не по порядку престолонаследия, утвержденному императором Павлом – прямо нарушало волю отца. Вновь делало их соперниками за престол. Вновь вызывало из мира мертвых тень, которая омрачила начало его царствования. Вновь превращало его в отцеубийцу. Нет, все-таки он не будет об этом думать. Все они научились об этом не думать. Чтобы не сойти с ума, как отец, всю жизнь только и думавший о том, что его мать убила его отца. И, в конечном итоге всё, что смог с этим он сделать – после смерти Екатерины извлечь истлевшие кости родителя из полузаброшенной могилы и погрести их вдвоем в семейной усыпальнице, как равных и супругов хотя бы в смерти. Перед этим  надев на скалящийся череп Большую императорскую корону (Бог ты мой, этим летом ему самому ее надевать, а за ним его сыну!) и заставив своих детей целовать этот труп. Чтобы и они помнили. Хорошо, что Николаю было тогда всего полгода. А когда не стало отца – четыре. Он может позволить себе об этом не помнить. Его крест – только его, ни брата, ни отца, ни бабки, ни командующего тем расстрелом Александра Христофоровича – помнить розовый снег на площади перед Сенатом и разбитый ядрами пушек лед на Неве, под который опустилось больше тысячи тел. «Вся кровь будет вечно на мне». Александра не было в живых уже три месяца, три страшных и кровавых месяца, но почему-то только после его похорон Николай ясно осознал – теперь он один. Свершилось. Дороги назад больше нет. Теперь это ноша, власть над этой странной и страшной, как дикий зачарованный лес, страной – его. И нести ему ее до конца жизни. Сколько бы той ни было отмеряно. Впрочем, если он слишком расслабится – долго это не продлиться. Россия не склонна к милосердию по отношению к ослабшим или проигравшим правителям. Недаром та же Елизавета Петровна спать ложилась только под утро – боялась, что и ее как-нибудь вытащат из постели среди ночи, как Анну Леопольдовну. Сто лет гвардия решала, кому сидеть на престоле. Но он прикроет эту лавочку. Благо, гвардейцы сами подставились под удар – вышли среди бела дня, а не ночью, как обычно. Хотели верховенства закона? Они его получат. Скучные и однообразные процедуры допросов, груда пыльных докучных бумаг и никаких факелов и клинков в ночи, торжественных речей в суде или на эшафоте, и прочего веселья. Александр Христофорович воистину прекрасен в своей неромантичности. Идеальные садовые ножницы. А нужны сейчас именно они, а не палаш или топор. Наказание бунтовщикам назначат по судебнику еще середины 17 века, ведь законы с той поры не кодифицировались и не разбирались на взаимные противоречия, просто не замечались, когда это требовалось. А в нем одна кара краше другой, приговоры можно будет читать вместо страшной сказки на ночь: посажение на кол, колесование, четвертование, закапывание живьем в землю, вырывание ноздрей… Надо будет, кстати, заставить Михаила Михайловича Сперанского после суда привести все это безобразие в порядок. Пусть занимается этим, а не негласно сочувствует арестованным. Приговоры, Николай, конечно же, смягчит. Все же он не Анна Иоанновна, которая без сантиментов в свое время расправилась с кружком Волынского, сборищем таких же вот «радетелей о благе государства Российского». Правда, у нее осужденные речей перед казнью тоже не произносили - по причине отрезанных языков. И не в милосердии дело. Только за свои сны, в которых раз за разом взлетает и опускается платок в руке Бенкендорфа, а на снегу под треск льда расцветают красные пятна, Николай всех зачинщиков этой мерзости бы убил, воскресил и снова убил. Но они уже достаточно привлекли к себе внимания, чтобы добавлять им его еще. Мучеников из них, конечно, сделают в любом случае, но зачем давать лишний повод? К тому же – зачем без толку переводить и калечить людей? Особенно таких - из хороших семей, героев войны, с прекрасным образованием. Которые в своем естественном состоянии  поголовно стремятся в столицу, а отправку в провинцию воспринимают как конец мироздания. Среди скудных провинциальных лугов или сибирской тайги они, конечно, будут выглядеть дивными американскими подсолнухами, георгинами или бархатцами, но ведь нужно же облагораживать и эти земли? Не всё ж цвести только под столичным солнцем. Не бабушкины ананасы, не вымерзнут без оранжерей. Да и как не воспользоваться случаем и не показать лишний раз Матвею Ивановичу - своему наставнику, который их с братцем Мишей 17 лет бил смертным боем (обычная затрещина за праздник считалась) за малейшую провинность – что он не одобряет его методов воспитания? Открыто высказать старому пню всё, что он об этом думает, было нельзя – царская семья не должна открыто подрывать иерархию и устои. Поэтому Николай всегда отзывался и будет отзываться о Ламздорфе только с лучшей стороны, будет слать ему подарки на именины, но вот воспитателям своих детей настрого запретил их даже пальцем касаться. Все же истина – за греками. Во всем нужна умеренность, гармония, золотая середина. Без строгости нельзя, но нельзя и вырывать все подряд с корнем. Лик государства определяют красота его городов и таланты лучших его представителей. Как обо всем растении частенько судят по прелести его цветов или по сладости плодов. Посланцы князя Владимира, выбирая лучшую веру, честно признали, что были потрясены не столько христианской проповедью, сколько красотой и пышностью собора Святой Софии. Версаль стал зримым, осязаемым воплощением Grand Siecle, «великого века», как говорят французы. Как в пирамидах навечно воротились в камне величие древнего Египта и воля его владык. И Елизавета Петровна, и бабушка отлично понимали, что делают, когда не жалели никаких средств на украшение Петербурга и своих резиденций. Красота и величие говорят сами за себя и не нуждаются в переводчиках. Хоть, признаться, Николай с детства любил больше не сами дворцы с их помпезностью и позолотой, а окружавшие их вроде бы такие простые и строгие парковые аллеи. И лишь со временем понял, сколько сил уходит на создание и поддержание этой «простоты». В частности на устроение «естественного» (по сравнению с «искусственным» французским стилем Ленотра) Английского парка в Царском селе потребовалось 20 лет. Ведь нет ничего более изощренного и сложного в мире, чем кажущаяся простота. Но любой парк или сад – это уже произведение искусства. От хорошего садовника требуется собрать самое лучшее в одно гармоничное целое, отрезать лишнее, убрать сорняки, каждому определить свое место под солнцем. Хоть и резать придется по живому. Но что поделаешь, если одни растения, часто самые красивые и редкие, без особого присмотра гибнут или могут быть немилосердно задавлены другими, более бойкими и безыскусными? В тени же слишком высоких и раскидистых деревьев порой и простая трава-то не растет. Дай природе свободу и через несколько лет на месте чудесного парка или сада возникнет глушь, в которой только волкам и разбойникам раздолье. Недаром Эдем, Парадиз, рай – это сад. Облагороженная божественной или человеческой волей земля (древние римляне называли такую землю «культурой»), а не дикое поле или глухая чащоба с терниями и волчцами. Дверь, как и ожидалось, все же распахивается. - Ваше императорское величество, заговорщики арестованы, - капнувший из пипетки раствор черной магнезии красен как кровь. Похоже, отдых окончен. - В их домах были найдены произведения Пушкина. В том числе и те, что не прошли цензуру. Я думаю, что он не меньше прочих виновен в этом досадном… инциденте. Верный Александр Христофорович и сейчас ни на шаг не отступает от своей роли. Но все-таки, прежде чем пускать ножницы в ход, следует лишний раз подумать. Например, о том, что на человека, чье творчество способно производить настолько сильное впечатление, стоит для начала взглянуть лично. Чтобы не оказалось, что он – вот так, между делом - позволил срезать один из самых ценных цветков в своем парке. Вместо того чтобы сделать его своим украшением. Люди искусства – существа сложные, но вполне приручаемые. И большинство из них раскрываются в полную силу только в свете монаршей милости. И сами отлично об этом знают. А свободомыслие и дерзкий характер… что ж, роз без шипов не бывает. Но их всегда можно обрезать.