Часть 1. Трещины в стекле

Лондон, январь 1992 года. Снег липкими хлопьями оседал на стеклянный купол зимнего сада. Диана сидела в кресле у окна Кенсингтонского дворца, кутаясь в кашемировый плед. В руках — чашка с недопитым чаем. Он давно остыл, как и её иллюзии. Тишина была зыбкой — такой, какую не услышишь в шумных коридорах дворца. Она обострялась в сердце, как упрямое эхо мыслей. — Я больше не могу притворяться, — тихо сказала она вслух, будто пробуя правду на вкус. На диване рядом сидела Сара, подруга и бывшая фрейлина, с тревогой в глазах. — Всё так плохо? — осторожно спросила она. Диана медленно кивнула. — Наш брак стал спектаклем. Сцена, декорации, грим… И каждый вечер — новый акт. Только зрители не знают, как актёрам больно за кулисами. Сара взяла её за руку. — Он по-прежнему… холоден? — Не просто холоден, — Диана опустила взгляд, — он стал чужим. Как будто никогда меня и не знал. А Камилла… она повсюду, как тень. Она встала, подошла к зеркалу. Отражение встретило её усталыми глазами и тенью боли в уголках губ. — Я будто исчезаю. Потихоньку. По миллиметру. Стук в дверь. — Простите, Ваше Высочество, — сказала горничная. — Господин Бэйтс прибыл. Вы просили напомнить. Диана кивнула. — Пусть подождёт в библиотеке. Я скоро. Как только дверь закрылась, она обернулась к подруге. — Он психолог. Говорит на конференциях о сострадании. Может быть, он поможет мне не утонуть. Сара улыбнулась. — Ты не утонешь, Ди. Ты — сильнее, чем думаешь. Диана вновь бросила взгляд на себя в зеркало. На стекле, как будто специально, появился тонкий трещинкой отблеск света. Она коснулась его пальцем. — Трещина… как в браке. И как в душе. Диана накинула твидовое пальто, выбрала замшевые сапоги на низком каблуке и, поправив волосы, вышла из своих апартаментов. В коридорах дворца стоял полумрак — солнце едва пробивалось сквозь свинцовые облака. Скрип деревянного пола под ногами казался особенно громким в тишине старого здания. Снаружи воздух был влажным, будто наполнен солью и снегом одновременно. Она прошла через сад, по дорожке, присыпанной инеем. Голые ветви деревьев расчерчивали серое небо, как чернильные линии на бумаге. Несколько охранников вежливо кивнули ей. Она не отвечала — была сосредоточена. Библиотека располагалась в восточном крыле. Когда Диана вошла, её встретил аромат старых книг, кожи и чуть уловимого благовония — лаванда, возможно. Там было тепло. Камин трещал, и мягкий свет настольной лампы заливал стол. У книжного шкафа стоял мужчина. Высокий, в тёмно-синем костюме, с седыми прядями в тёмных волосах. Он повернулся к ней, когда услышал шаги. — Леди Диана, — мягко произнёс он. Голос был низким, обволакивающим. — Рад знакомству. Меня зовут Эдвард Бэйтс. — Спасибо, что пришли, — она ответила, снимая перчатки. — Я… Я сейчас в очень странной точке своей жизни. И мне кажется, что если я не начну говорить — я просто исчезну. Он указал на кресло у камина. — Позвольте вам предложить место, где можно не исчезать. Где можно быть собой. Диана присела, обняв себя за плечи. — Простите, если это прозвучит странно, но… я ощущаю себя живой статуей. На меня смотрят, меня снимают, обсуждают. А я… не живу. Эдвард сел напротив, не сводя с неё внимательного взгляда. — Иногда, чтобы ожить, надо сначала признать, что вымерла внутри. Давайте начнём с этого. Расскажите, когда вы в последний раз чувствовали себя настоящей? Диана долго молчала, глядя в пламя. — Наверное, когда держала Уильяма в первый раз на руках. Тогда ещё не было фотографов, не было слухов… Только я и ребёнок. Тепло, запах молока… Это было настоящее. Эдвард улыбнулся сдержанно. — Это хорошая точка отсчёта. Настоящая вы — та, что любит, а не та, кого любят. Диана закрыла глаза. — Я устала быть легендой. Я хочу быть женщиной. Он молча кивнул. Камин потрескивал, будто подтверждая её слова. А в окне мягко кружился снег, и казалось, что мир, на миг, стал немного тише. Поздний вечер. Кенсингтонский дворец. Комната погружена в полумрак. За окнами — холодная белизна зимнего Лондона. Диана стоит у окна в длинной шёлковой ночной рубашке, босиком, держа в руках чашку с ромашковым чаем. В камине догорел огонь, угли едва мерцают. — Почему всё так сложно? — говорит она сама себе, почти шёпотом. — Почему так больно быть просто женщиной? Она касается стекла пальцем. Оно прохладное. На подоконнике лежит фотография с мальчиками — улыбаются, ещё маленькие. — Я их люблю до боли. И именно поэтому я не могу сломаться. Даже когда сердце просит исчезнуть. Пауза. — Он никогда не любил меня… Никогда. Я была красивым дополнением к титулу. А потом — угрозой. Когда женщина перестаёт быть покорной, она становится опасной, да? Она отходит от окна, проходит по комнате — легко, почти бесшумно. — А ведь я верила. В семью, в любовь, в "они жили долго и счастливо"... Какая наивность. Какая глупость. Останавливается перед зеркалом. — А теперь я — женщина с трещинами. В теле, в сердце, в душе. Но, может быть, именно сквозь трещины пробивается свет? Она улыбается — грустно, чуть устало. — Если завтра проснусь — начну дышать по-новому. Тихо, спокойно. Ради детей. Ради себя. Ради той девочки, которой когда-то была. Дневниковая запись Кенсингтон, 12 января 1992 Сегодня впервые за долгое время сказала правду вслух. Ощущение — как будто вдохнула после долгого погружения. Эдвард… странный человек. Очень спокойный. Говорит, будто слушает душу, а не слова. Иногда мне кажется, что я — это не я, а персонаж из романа, которого забыли закрыть. Но я ещё здесь. Пока жива. Пока борюсь. Ди.

***

Флешбек — Летняя терраса, 1982 год Тёплый вечер, запах роз. Свадьба прошла недавно. Диана сидит на террасе, её полукороткие волосы уложены в изящную причёску, платье лёгкое, воздушное. Она держит в руках бокал шампанского и смотрит на Чарльза, который разговаривает с Камиллой, стоящей в нескольких шагах. Возвращение в 1992 год Диана резко открывает глаза. В комнате всё темно, кроме огонька ночника. — Протокол, — шепчет она в пустоту. — Протокол был важнее чувств. Важнее меня. Она медленно садится на кровати, поднимает дневник и, уже не глядя, дописывает: Иногда мне кажется, что меня не выбирали, а назначили. Как наряд на бал. Скоро я сниму это платье. Она делает глоток. Потом ещё один. Поворачивается к стюарду: — Пожалуйста, принесите воды. Холодной. Голос её дрожит, но она всё ещё улыбается. Никто не замечает, как в её взгляде нарастают первые тени. Чарльз оборачивается — его глаза скользят по ней без интереса. Как будто он видит не жену, а только костюм, образ. — Ты прекрасно выглядишь, Ди, — говорит он небрежно. — Держись ближе к Куин, если будешь уходить внутрь. Протокол. Она кивает. А внутри — холодеет.