Бешеный подросток

      Ванька всегда был проблемным. Не то чтобы откровенный преступник, но какой-то внутренний бес сидел в нем лет с девяти. Постоянные ссоры с родителями, учеба кое-как, друзья такие же — вечно что-то ломают или слушают свою громыхающую музыку на максимум. Комната Ваньки была эпицентром этого хаоса: стены увешаны плакатами с черепами и волосатыми мужиками, орущими в микрофоны, на полу — гора мятой одежды, фантики, банки из-под энергетика. И музыка… Боже, эта музыка! Вибрации от его сабвуфера чувствовались даже у соседей снизу, вызывая у матери мигрень, а у отца — желание вырвать провода.       Однажды, роясь на чердаке старой дачи бабушки (по настойчивому приказу родителей), где хранились вещи еще прадеда, Ванька наткнулся на сундук. Внутри, среди пожелтевших бумаг и писем, лежало что-то черное, плотное. Он вытащил это. Черный китель с непонятными петлицами (оторванными или отсутствующими), такие же черные галифе и широкий кожаный пояс с портупеей с орлом на пряжке. Все выглядело старым, но удивительно хорошо сохранившимся. Пахло затхлостью и историей. Какой историей, Ванька особо не задумывался. Его взгляд зацепился за цвет и покрой — что-то агрессивное, мощное. Он представил, как это будет смотреться под его любимый грайндкор. И мир перевернулся.       На следующий день Ванька вышел к завтраку в этом черном великолепии. Китель сидел на нем мешковато, галифе топорщились, пояс висел низковато, но Ванькино лицо светилось торжеством первооткрывателя и одновременно вызовом. Мать уронила чашку. Отец подавился кофе. — Ваня! Это что за маскарад?! — воскликнула мать, хватаясь за сердце. Ванька пожал плечами. — Нашел. Прадеда, наверное. — Прадеда?! — голос отца задребезжал от ярости. — Сними это немедленно! Что это вообще за форма?! — Не сниму, — упрямо сказал Ванька, — Мне нравится. Прикольная.       С этого дня начался ад. Ванька отказывался снимать форму категорически. Спал в ней, ходил в школу (откуда его закономерно выгнали через час), гулял во дворе, сидел дома. На все уговоры, крики, угрозы и даже попытки стянуть силой он реагировал диким ором и сопротивлением, достойным спецназовца. Родители были на грани нервного срыва. Мать плакала, отец ходил красный как рак. Им было стыдно перед соседями, перед немногочисленными родственниками, которые еще пытались с ними общаться. Кульминация наступила, когда в гости приехали тетя Света с дядей Колей и их дочерью-студенткой, тихой отличницей. Сидели на кухне, пили чай, разговаривали. И тут из своей «берлоги», пропахшей потом, Кока Колой и Пепси, табачным дымом и звучащей адской музыкой, вышел Ванька. В своей неизменной черной форме. Угрюмый, с сальными волосами и взглядом исподлобья. Гости замерли. У тети Светы ложка с лязгом упала в чашку. Дядя Коля выпучил глаза. Студентка побледнела. Ванька не обратил на них внимания. Прошел мимо, гремя берцами, открыл холодильник, достал кусок колбасы и, ни слова не говоря, пошел обратно. Первым пришел в себя дядя Коля. — Это… это что? — выдавил он дрожащим голосом, глядя на перекошенное от стыда лицо отца Ваньки. Мать торопливо заговорила: — Ой, это он… нашел тут… старое… чудит вот… Тетя Света, женщина прямая и суровая, сжала губы. — Чудит? В ЭТОМ чудит?! Иван, ты понимаешь, что это такое?! — Она повернулась к Ваньке, который стоял в дверях своей комнаты и злобно смотрел на них. — Ты хоть знаешь, КТО такую форму носил?! Какое право ты имеешь это надевать?! Ванька осклабился. — А чо такого? Форма как форма. Удобная. — За его спиной врубился новый трек — грохот бласт-битов и рычание вокалиста такой силы, что задрожали стекла. — Удобная?! — взвизгнула тетя Света. — Да это форма убийц! Фашистов! Твой прадед… — Да пошли вы! — перебил ее Ванька. Он не слушал их. Их возмущение его только подстегивало. Они такие правильные, такие «нормальные». А он — нет. Он другой. Он в черном. Под тяжелый металл.       Дядя Коля встал. — Мы, пожалуй, пойдем. Извините, но сидеть тут и смотреть на ЭТО… — Он кивнул в сторону Ванькиной комнаты, как на что-то нечистое. Гости быстро засобирались, их лица выражали смесь шока, осуждения и брезгливости. Прощаясь, тетя Света бросила родителям Ваньки: — Вам надо что-то делать с ним. Срочно. Это ненормально. Дверь за ними закрылась. В квартире повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь доносившимся из Ванькиной комнаты грохотом музыки. Родители стояли посреди гостиной, опустошенные и бессильные. А Ванька в своей черной униформе, символе его дикого, бессмысленного бунта, сидел у себя в комнате, слушал свой любимый металл и чувствовал себя до странности довольным. Он всех выбесил. Он всем показал. И никто не мог заставить его снять эту чертову форму. Пока не мог. И это было главное.       После скандала с тетей Светой и дядей Колей родители несколько дней ходили как в воду опущенные. Пытались говорить с Ванькой, кричали, умоляли — все бесполезно. Он будто замуровался в своей черной форме, изредка высовываясь из комнаты за едой, а большую часть времени проводя там, под грохот металла, в мире черепов и мрачных напевов.       И вот, совершенно неожиданно, Ванька решил устроить «тусняк». Позвонил своим друзьям — патлатым, в рваных джинсах и косухах, таким же любителям тяжеляка. Родителей поставил перед фактом: вечером будут люди. У отца чуть удар не хватил.       Самое поразительное началось за пару часов до прихода гостей. Ванька, обычно равнодушный к чистоте до омерзения, вдруг… пошел в душ. Сам! Родители переглянулись, не веря своим глазам. Затем он вернулся в комнату обмотаный полотенцем и вытащил ту самую черную униформу. Мать замерла на пороге, готовясь к очередной битве. Но Ванька, к ее изумлению, аккуратно понес ее в ванную. — Ты чего? — недоверчиво спросила мать. — Постираю, — буркнул Ванька. — Уже воняет. Он даже добавил порошка и какой-то вонючий кондиционер для белья. Потом сунул ее в стиральную машину. Родители стояли в оцепенении, наблюдая, как черная ткань крутится в барабане. Примечательно но после этого стиральная машинка сломалась.       Пока форма стиралась и сушилась, Ванька рылся в том самом сундуке, где нашел ее. И нашел еще. Несколько металлических знаков — круглых, с орлами, какими-то лентами. Не разбираясь в том, что это немецкие ордена или знаки отличия, он посчитал их «клевыми штуками». И тут ему в голову пришла гениальная (по его меркам) идея. Он взял толстый шнурок, какие-то цепочки, найденные в его «сокровищах», и начал мастерить ожерелье. Нанизывал на шнурок металлические ордена вперемешку с маленькими черепками из пластмассы, металлическими медиаторами, кулонами в виде пентаграмм и прочей своей рокерской атрибутикой. Получилось нечто громоздкое, бряцающее и жуткое на вид.       К приходу первой волны друзей Ванька был готов. Вымытый (что само по себе было событием), в постиранной, чуть помятой, но оттого еще более зловещей черной форме, подтянутой портупеей. И с этим ожерельем на шее, где рядом с нацистским орлом висел пластиковый череп. Он стоял посреди комнаты, обвешанный символами войны и смерти, довольный собой.       В этот самый момент раздался звонок в дверь. «Кого там еще принесло?» — пробурчал отец, открывая. На пороге стояли его родители — Ванькины бабушка и дедушка. Дед — отставной военный, с жестким взглядом и прямой спиной, бабушка — строгая, с прической «божий одуванчик», но железной хваткой. Они приехали без предупреждения, как часто бывало. — Здрассьте! — бодро сказал дед, входя в прихожую. Бабушка шагнула следом.       И тут они увидели Ваньку. Он вышел из своей комнаты навстречу, чтобы показать свой новый «лук». Остановился посреди коридора, обвешанный своими жуткими «украшениями», в этой форме, которая на чистом теле и постиранная смотрелась еще более контрастно и вызывающе.       Секунд пять стояла абсолютная тишина. Дед, прошедший не одну горячую точку, выглядел так, будто ему в лицо дали прикладом. Глаза бабушки округлились до размеров блюдец. — Ёлки-палки… — выдохнул дед, и в его голосе было столько шока и неверия, что Ванька даже на мгновение растерялся. — Это… это кто? Бабушка дрожащим пальцем указала на Ваньку и, запинаясь, произнесла слова, которые войдут в семейную историю: — Господи… Это же… это какой-то… какой-то бешеный Штиглиц! Она представила, что внук — это опасный вражеский офицер, только совершенно вышедший из-под контроля и обезумивший. Родители Ваньки стояли сзади, их лица выражали абсолютное отчаяние. Этот день обещал быть еще хуже предыдущего. Ванька же, услышав «бешеный Штиглиц», ухмыльнулся. Ему понравилось это определение. Да, он бешеный. Да, в форме. И им всем от этого плохо. И это было, пожалуй, единственное, что доставляло ему хоть какое-то извращенное удовольствие. Тем временем за его спиной послышались голоса друзей — первые гости прибыли, и сейчас они увидят своего вожака во всей его черной, бряцающей «красе». Скандал только начинался.       Дверь распахнулась, и в прихожей появились первые гости Ваньки — двое его корешей: Ганс в растянутой футболке с обложкой блэк-метал альбома и Федя с фиолетовым ирокезом. Они увидели картину: посреди коридора стоит Ванька в идеально чистой черной униформе и блестящем ожерелье из орденов и черепов, перед ним застыли в шоке бабушка с дедушкой, а за их спинами, с выражением полного краха на лицах, маячат Ванькины родители. — Йоу, Ваня! — протянул Ганс, его взгляд скользнул по форме, зацепился за ожерелье. Уголок его рта дернулся в усмешке. — Ништяк прикид! Ты че, ряженый? Федя присвистнул: — Ого! Это откуда такое? Серьезно смотрится! Их реакция была далека от ужаса взрослых. Для них это был просто еще один уровень провокации, крутой перформанс в духе их любимых групп. История? Нацисты? Для них это были абстракции, не имеющие такого веса, как возможность шокировать «предков» и «ватников». Ванька гордо выпятил грудь, отчего ожерелье брякнуло. — Нашел. Прадеда. Че как? Дед, оправившись от первого шока, шагнул вперед. Его голос стал жестким, армейским. — Ваня! Ты что несешь?! Что это за форма?! А это… это что за побрякушки?! — Он попытался схватить ожерелье, но Ванька отшатнулся. — Не тронь! Это мое! — огрызнулся Ванька. — Че вылупились? Тусня у нас! Проходите, пацаны! — Он махнул рукой друзьям, приглашая в свою комнату. Ганс и Федя, с трудом сдерживая ухмылки, протиснулись мимо оцепеневших бабушки и дедушки и с нескрываемым интересом направились в логово Ваньки, где уже из динамиков доносились первые, еще не на полную мощь, звуки. Бабушка, наконец, обрела дар речи: — Ваня! Ты одурел?! Что это за сборище?! И в чем ты?! Как ты можешь носить ЭТО?! Твой прадед… он воевал… — Да он не воевал против ЭТОГО! Ну и что?! — рявкнул Ванька, показывая на форму. — Не смей! Не смей так говорить! Это форма… это форма тех, кто жег деревни! Кто убивал! Ты понимаешь, что ты на себя нацепил, болван?! Но Ванька уже не слушал. Он нырнул в свою комнату следом за друзьями. Через секунду громкость врубилась на максимум. Грохот барабанов, визг гитар и утробное рычание вокалиста захлестнули квартиру, заглушая крики родителей и возмущенные возгласы бабушки и дедушки. — Он… он же как бешеный! — причитала бабушка, хватаясь за деда. — Совсем рехнулся! В этой форме… как Штиглиц ненормальный! Родители Ваньки пытались успокоить своих родителей, извинялись, разводили руками, показывая полное бессилие: — Мы ничего не можем сделать! Он никого не слушает! Он просто… бешеный! Тем временем из Ванькиной комнаты доносился смех друзей, бряцание бутылок и все тот же адский музон. Ванька чувствовал себя на коне. Пусть эти «предки» беснуются. Пусть их коробит. Это его тусовка, его правила. И его форма. Которая, постиранная и с новым ожерельем, казалась ему еще круче. Бабушка и дедушка, понимая, что разговор сейчас бесполезен, сели на кухне. Но даже там, сквозь грохот музыки, до них доносилась зловещая аура черной формы и бряцание орденов на шее внука. Дед сидел, сжав кулаки, его лицо было серым от гнева и боли. Бабушка тихонько плакала. А Ванька в своей комнате праздновал свой очередной, самый дикий и оскорбительный бунт, окруженный дымом, грохотом и одобрительными криками друзей, для которых он сегодня был не просто Ванька, а символ полного и безбашенного отрицания всего и вся. И черная форма с орденами стала знаменем этого отрицания. Грохот из Ванькиной комнаты становился все сильнее. Первые двое друзей уже там, добавляя к хаосу свои смех и возгласы. Родители сидели на кухне с бабушкой и дедушкой, пытаясь хоть как-то унять шок и стыд. Бабушка все еще всхлипывала, дед сидел, уставившись в одну точку, его лицо было словно высечено из камня.       И тут опять звонок.       Отец вздрогнул, будто от выстрела. Мать закрыла лицо руками. — Кто там еще, Господи… Отец поплелся открывать, уже не надеясь ни на что хорошее. И не зря. На пороге стояли еще трое. Один — бритоголовый, с острыми скулами, нагло ухмыляющийся, в руках держал увесистый пакет, позвякивающий стеклом. Рядом с ним — второй, тоже бритый, но сдвинутой на затылок армейской фуражкой, которая, почему-то, на нем смотрелась особенно отталкивающе. И замыкал группу третий — в длинном, ниже колен, черном кожаном плаще, с футляром от электрогитары за спиной. Они остановились на пороге, оглядывая прихожую, потом перевели взгляды на кухню, где сидели перепуганные взрослые, и, наконец, уперлись в Ваньку. Он как раз вышел из своей комнаты, чтобы встретить новых гостей, в своей ссовской униформе, с бряцающим ожерельем.       Улыбки на лицах новоприбывших друзей стали еще шире. — Ваня! Красавчик!» — хмыкнул тот, что с пакетом, его взгляд одобрительно пробежался по форме и остановился на ожерелье. — Это что за цацки? Настоящие? Бритоголовый в фуражке снял ее и небрежно покрутил в руке, осматривая Ваньку с явным интересом: — Форма — огонь! Где откопал? Человек в плаще, молчаливый и мрачный, просто кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения, перемешанного с любопытством.       Ванька расцвел. Вот кто его понимает! Не эти вечно недовольные предки с их правилами и историями, а пацаны, которые ценят стиль и движ. — Да говорю же, прадеда! — радостно сообщил Ванька. — А цацки тоже там были! Офигеть, да?       Дед на кухне вскочил. Его лицо стало пунцовым от ярости. Он не мог больше молчать. — Вон отсюда! Все вон! Это не притон! И не цирк уродов! Бабушка вскрикнула и спрятала лицо в ладонях. Вид этих бритоголовых парней в сочетании с внуком в форме, да еще и с гитарой, символом той самой ненавистной ей музыки, доконал ее окончательно. Вся картина выглядела настолько чужеродной и пугающей в их обычной квартире, что казалось, будто вторглись не просто гости, а какая-то инфернальная сила. Бритоголовые друзья, ничуть не смутившись криком деда, лишь обменялись взглядами. Тот, что с фуражкой, нагло ухмыльнулся старику: — Тише, дед. У нас тут пати. Не ломай кайф. — Какое пати?! — заорал дед. — Вы посмотрите на него! В чем он стоит?! Вы понимаете, что это?! Ванька перестал улыбаться. Это уже переходило границы. Его друзьям не должны указывать. — Заткнись, дед! Не нравится — вали! — Что ты себе позволяешь?!» — Дед двинулся на Ваньку.       Но друзья Ваньки встали между ними. Не то чтобы они собирались драться со стариком, но своим видом они создавали барьер. Тот, что в плаще, опустил футляр с гитарой на пол с глухим стуком, и этот звук прозвучал как предупреждение. — Все норм, Ваня, — спокойно сказал бритоголовый с пакетом. — Не кипятись. Пошли лучше музло врубим.       Они прошли мимо деда, который застыл, сжимая кулаки, но чувствуя, как силы покидают его. Бабушка рыдала. Родители стояли, как призраки. Новая волна гостей влилась в Ванькину комнату. Футляр с гитарой открылся. Раздались первые, еще более мощные, чем раньше, аккорды, быстро переходящие в шквал звука. Теперь к грохоту барабанов и рычанию добавились живые, искаженные гитарные риффы. Ванька стоял у двери своей комнаты, обвешанный орденами и черепами, в черной форме, и смотрел на оцепеневших родственников. В его глазах читался триумф. Он создал свой мир. Мир хаоса, отрицания и грохочущей музыки. И никто из них, таких правильных и напуганных, не мог в этот мир войти. А он не собирался из него выходить. Никогда. Особенно теперь, когда на нем была его форма, а на шее бряцали его трофеи. И звучала его музыка. И плевать, что они там думают. Бешеный Штиглиц? Ну и что. Зато настоящий.       Квартира превратилась в звуковое поле боя. Из Ванькиной комнаты вырывался рев гитар, грохот ударных с пленки и живые, искаженные аккорды электрогитары. Вибрации пронизывали стены, пол, воздух. Казалось, даже мебель дрожит в такт этому безумному ритму. Запах дешевого пива, сигаретного дыма и чего-то немытого начал просачиваться из-под двери.       На кухне сидели взрослые — сломленные, напуганные. Дед, все еще красный от гнева, сжимал кулаки так сильно, что побелели костяшки. Бабушка плакала, всхлипывая в платок. Родители Ваньки выглядели так, будто их медленно пытают. — Мы не можем так сидеть! — наконец, выдавил дед, его голос дрожал. — Это издевательство! Над нами! Над памятью! — Он резко встал. — Я пойду туда! — Иван Петрович, не надо! — испуганно сказала Ванькина мать. — Вы же видите… Он как зверь сейчас! И они там… их много… — Плевать! — отрезал дед. Для него это была война, пусть и маленькая, внутри его дома. Война с невежеством, с этим мерзким отрицанием, символом которого стала эта проклятая форма на внуке. Он не мог допустить этого. Не мог. Он твердым шагом направился к двери Ванькиной комнаты. Чем ближе он подходил, тем сильнее становился звук, тем тяжелее становился воздух. Казалось, музыка не просто звучит, а физически отталкивает его. Он остановился у двери, глубоко вдохнул и резко распахнул ее. Картина внутри была еще хуже, чем он представлял. Тусклый свет от единственной лампочки, сигаретный дым клубами. Пятеро или шестеро парней, кто сидит на полу, кто стоит, все с дикими глазами и расхристанные. В углу, обвешанный проводами, стоял парень в кожаном плаще, извлекая из гитары звуки, от которых сводило зубы. Посреди комнаты, в своей черной форме, с бряцающим ожерельем на шее, стоял Ванька. Он что-то кричал своим друзьям, перекрывая музыку, его лицо было искажено то ли восторгом, то ли злобой. Все взгляды повернулись к двери, где стоял дед. Музыка чуть стихла — гитарист перестал играть, чтобы посмотреть, что происходит. — Что вы тут устроили?! — Голос деда, несмотря на усилие, утонул бы в прежнем грохоте, но сейчас его было слышно. — Это что за шабаш?! И ты, Ваня! Немедленно сними это! Немедленно! — Он показал на форму и ожерелье. — Ты позоришь нашу семью! Позоришь память! Ванька, стоявший в центре своего маленького ада, осклабился. Его глаза горели вызовом. — А чо? Не нравится? — Он демонстративно поправил ожерелье, металл звякнул. — Круто же! — Круто?! — Дед сделал шаг внутрь комнаты. — Это не круто, ублюдок! Это зло! Это форма палачей! Ты знаешь, сколько людей от рук вот таких… — Он запнулся, с трудом подбирая слова, указывая на форму. — …вот таких тварей погибло?! Мой отец… твой прапрадед… он чуть не сгорел заживо, когда они деревню жгли! А ты это нацепил?! Его слова повисли в воздухе, заглушаемые остаточным гулом колонок. Друзья Ваньки смотрели то на него, то на деда. В их глазах не было ужаса, скорее скука, легкое раздражение от прерванного веселья и предвкушение нового витка драмы. Бритоголовый в фуражке фыркнул. — Да ладно, дед. Было-было. Чо старое ворошить? — сказал он равнодушно. Эта реплика добила деда. Старое… Для него это было живой болью, кровоточащей раной истории. А для них — «старое», которое можно нацепить как маскарадный костюм, смешав с черепами и гитарами. — Вы… вы просто невежественное быдло! — прохрипел дед, обращаясь уже ко всем присутствующим в комнате. — Без чести! Без памяти! Вы нелюди! Ванька рассмеялся — коротко, зло. — Да, мы быдло! И чо? Вали отсюда, дед! Не порти тусу! — Он сделал движение, будто собираясь захлопнуть дверь. Дед стоял на пороге, его тело дрожало от бессильной ярости и боли. Он видел перед собой не просто внука-бунтаря, а какое-то чудовище, выращенное в его собственном доме, чудовище, которое попирало все, что было ему дорого, используя символы зла для своего примитивного бунта.       За спиной деда послышался испуганный голос бабушки: — Иван Петрович! Иди сюда! Оставь их!       Дед медленно отступил из душной, грохочущей комнаты в тишину коридора. Он закрыл дверь, но звук все равно проникал сквозь нее, как яд. Он стоял у двери, тяжело дыша, и понимал, что проиграл. Не просто спор. Проиграл что-то гораздо большее. Этот мальчишка в черной форме, с орденами на шее, был для него живым воплощением поражения — поражения ценностей, истории, всего, во что он верил.       Бабушка подбежала к нему, ее лицо было в слезах: — Ну что? Что он? Дед посмотрел на нее невидящим взглядом. «Штиглиц… — пробормотал он, и в его голосе не было прежнего гнева, только горькое отчаяние. — Не просто бешеный… он… пустой. Там ничего нет. А за дверью снова врубилась гитара на полную мощь, и крики Ваньки и его друзей смешались в единый, ужасающий вой. Тусняк продолжался. В черной форме. С орденами на шее. Под гром музыки. Прямо в центре их квартиры. И конца этому кошмару не было видно.       Утро после «тусовки» было тяжелым. Квартира выглядела как поле боя — пустые бутылки, окурки, пролитые напитки, запах табака и чего-то кислого. Родители Ваньки в молчании убирали этот бардак, чувствуя себя опустошенными. Бабушка и дедушка сидели на кухне, допивая холодный чай. В их глазах больше не было шока, только холодная, выжженная злость.       Ванька спал в своей комнате, кажется, прямо на полу, в той самой форме, с ожерельем на шее. Музыки не было, но тишина была давящей, наполненной послевкусием скандала.       После того, как квартира была хоть как-то приведена в порядок, взрослые собрались на кухне. Разговор был коротким и страшным. — Мы больше так не можем, — глухо сказал отец Ваньки. — Он перешел все границы — добавила мать, ее голос был почти беззвучным. Дед смотрел на них твердым, решительным взглядом: — Обычные методы не работают. Воспитание провалилось. Он понимает только силу… или то, что его реально заденет. — Его губы сжались в тонкую линию. — Он хочет быть особенным? Отличаться? Пусть отличается так, чтобы потом всю жизнь икал. Бабушка кивнула. В ее глазах блеснуло что-то злое, чего раньше никогда не было видно. — Пусть почувствует. Пусть поймет, что такие вещи не проходят даром.       И тогда дед озвучил свою идею. Идея была дикой, незаконной, но в их отчаянии и ярости она показалась единственным выходом. — У меня есть человек… старый знакомый… в паспортном столе, — медленно начал дед. — Еще с тех времен… Немного 'смазать', и кое-что можно сделать. — Он посмотрел на сына и невестку. — Его имя. Надо сменить ему имя. Так, чтобы его потом никуда не взяли. Чтобы люди сторонились. Чтобы оно стало его личным клеймом. По полной.       Родители Ваньки сначала побледнели. Сменить имя? Это слишком… Слишком жестко. Но вспомнили Ваньку в форме, с орденами, его наглый оскал, равнодушие друзей, слезы бабушки, свое собственное бессилие и стыд. Сомнения быстро сменились мрачной решимостью. — Какое… какое имя? — спросила мать, с трудом выдавливая слова. Дед усмехнулся — это была холодная, страшная усмешка. — Раз он у нас такой «бешеный» в немецкой форме, с орденами… Пусть будет. И чтобы его запомнили. Раз и навсегда. — Он произнес имя медленно, по слогам, будто пробуя его на вкус:       «Рудольф. Бешеный. Смерть».       Наступила тишина. Даже воздух на кухне сгустился. Рудольф. Бешеный. Смерть. Ванька. Их сын. Их внук. — Но… это же… — начала мать. — Это конец его выходок, — жестко оборвал ее дед. — Посмотрим, как ему понравится, когда его так будут вызывать в школе. Когда он придет устраиваться на работу. Когда просто представится. Никто. Никогда. Никуда не примет. Это будет его наказание. И пусть знает, за ЧТО.       План привели в исполнение быстро и тайно. Дед созвонился со своим человеком, передал деньги. Через несколько дней, используя старые связи и солидную взятку, в паспортных данных Ивана с их фамилией появилась новая запись. Процедура была проведена в обход всех правил, втайне от самого объекта. Ванька узнал обо всем через неделю. Ему пришел какой-то официальный документ, или, возможно, кто-то из взрослых, не выдержав, бросил ему это в лицо. Неважно как. Важно что. — Теперь твое полное имя, — сказал, отец, глядя на него невидящим взглядом, — не Иван Петрович… Теперь ты… Рудольф Бешеный Смерть.       Ванька замер. Черная форма была на нем, ожерелье покоилось на груди. Но на этот раз его обычного наглого оскала не было. Сначала он подумал, что это розыгрыш. Глупая шутка. Но по лицам родителей, по их мертвым глазам, понял — нет. Это правда.       Рудольф. Бешеный. Смерть.       Его настоящее имя. Его новое имя. С этого момента и навсегда. На всех документах. Везде. Шок на его лице сменился чистой, незамутненной яростью. Такой ярости родители не видели даже во время его самых диких выходок. Он заорал. Это был не подростковый крик протеста, а звериный рев пойманного в ловушку животного. Он понял, что его наказали не лишением карманных денег или запретом на прогулки. Его наказали им самим. Его будущим. Его местом в мире.       В порыве слепой ярости (по крайней мере так думали родители) он начал крушить все вокруг себя. Бил посуду, ломал мебель, швырял вещи. Впервые его гнев был направлен не просто на «предков», а на их конкретное, страшное деяние. Родители отступили, наблюдая за этой бурей, и в их глазах смешались страх перед разбуженным монстром и удовлетворение от того, что наконец-то его проняло. Бабушка и дедушка держались в стороне, их лица были суровыми, но без тени сожаления. Они добились своего. Теперь он был Рудольф Бешеный Смерть. И ссовская форма, которую он так любил, на нем смотрелась уже не просто как символ бунта, а как часть его нового, ужасного, насильно присвоенного имени. И это имя должно было стать его вечным проклятием, невидимым, но ощутимым для всех вокруг, и особенно для него самого. Борьба вышла на новый уровень. Уровень, где ставки были выше жизни и смерти, а имя становилось судьбой.       Первые часы после сцены с именем, когда Ванька в слепой ярости крушил все, что попадалось под руку, были наполнены страхом для родителей, бабушки и дедушки, но под этим страхом таилось странное, извращенное удовлетворение. Он сломлен. Проняло. Наконец-то он почувствовал боль, которую они испытывали из-за него. Они добились своего. Пусть незаконно, пусть жестоко, но добились. Это было их мгновение торжества, их «седьмое небо» посреди руин его комнаты и их отношений. Дед даже позволил себе выдохнуть с облегчением, а бабушка вытерла последние слезы, глядя на закрытую дверь его комнаты с суровым выражением лица.       Но их триумф был недолог.       К вечеру снова начали подтягиваться друзья Ваньки. Они видели погром в прихожей, замешательство на лицах взрослых, но для них это было лишь частью обычного антуража. Узнав, что Ваня пережил очередной конфликт с «предками», они лишь одобрительно хмыкали. Дверь в Ванькину комнату распахнулась, и из нее снова полилась музыка, на этот раз даже громче, чем в прошлый раз. Гитара опять завыла, барабаны загрохотали, голоса смешались в единый гул. Начался новый «тусняк».       Взрослые сидели на кухне, приготовившись к очередной пытке звуком и запахами. Они ждали, что Ванька выйдет — злой, угрюмый, в своей неизменной форме. Но когда он появился в дверном проеме своей комнаты пару часов спустя, картина была совсем иной. Он стоял там, в идеально выстиранной черной форме, с блестящим ожерельем на шее. На его лице не было ни злости, ни упрямства. Была… радость. Чистая, неподдельная, ликующая радость. Глаза горели восторгом. Он выглядел так, словно ему подарили мир. — Йоу, пацаны! — крикнул он своим друзьям, перекрывая шум. — У меня новости! Друзья притихли, смотря на него. — Мои предки… они просто офигенны! — продолжал Ванька, и в его голосе звучало искреннее восхищение. — Они… они исполнили мою мечту! Взрослые на кухне напряглись. Что он несет? Какую мечту? — Короче! — Ванька выпятил грудь, отчего ордена на ожерелье звякнули. — Меня теперь по-другому зовут! Официально! По документам!» Он сделал паузу для эффекта, обводя друзей взглядом, и произнес свое новое имя, смакуя каждое слово: — Теперь я — Рудольф Бешеный Смерть!       Реакция друзей была именно той, о которой, возможно, Ванька и мечтал. Сначала секундная тишина, осмысление. А потом… Взрыв восторга. — Ништяк! — заорал Федя. — Вот это ты заморочился! — присвистнул Ганс. — Рудольф Бешеный Смерть! Уважуха! — воскликнул кто-то еще.       Они начали вскакивать, хлопать его по плечам, поздравлять. — Вот это подгон! Предки жгут! — крикнул один из бритых парней. Ванька стоял посреди комнаты, окруженный своими ликующими друзьями, в центре этого водоворота звука и одобрения. И он был счастлив. Не просто доволен, а на седьмом небе. Его имя. Оно идеально! Оно звучит круто, агрессивно, «металльно»! Оно полностью отражает его. Рудольф Бешеный Смерть. Это же просто… идеально. И тут он повернулся к кухне, где в ужасе сидели его родственники. Подошел к дверному проему, впустив еще больше шума. Улыбка не сходила с его лица. — Ну что, предки? — громко спросил он, перекрикивая музыку. — Я же говорил! Вы крутые! Вы меня поддержали! Вы исполнили мою мечту! Теперь я Рудольф Бешеный Смерть! Спасибо! Он помахал им рукой, развернулся и вернулся к друзьям, которые уже скандировали его новое имя. Родители, бабушка и дедушка сидели на кухне, глядя на него, как на пришельца. Их торжество. Их месть. Их жестокое наказание. Все обернулось против них. Они хотели сделать его изгоем, а он воспринял это как благословение, как окончательное обретение себя. Они вырыли ему яму, а он превратил ее в трон. Дед сидел, его лицо было серым и осунувшимся. Бабушка беззвучно открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба. Родители Ваньки обнялись, пытаясь найти хоть какую-то опору друг в друге, но опоры не было.       Их Рудольф Бешеный Смерть, в черной ссовской униформе и с орденами на шее, праздновал в соседней комнате, купаясь в лучах одобрения своих друзей и искренне радуясь своей новой, подаренной «предками» судьбе. Кошмар только начинался. Теперь он был не просто Ванька-бунтарь. Теперь у бунта было официальное имя. И оно звучало как приговор. Но не для него. А для тех, кто его этим именем наделил.