Корни растут вверх

Потоки ядовитого инея стекали одной из двенадцати рек Эливагар, берущих начало в источнике Хвергельмир. Шуршали талой водой и мёрзлым Нидхёгговым ядом, гневом инеистых великанов. Река уходила к чёрным промёрзлым воротам, на которой пудрой оседали капли бурного потока. Дверь раскрылась, вмиг замёрзли ресницы и смёрзлись губы, всё ещё наполненные жизнью щёки ответили опасно красным на укусы мёртвого холода. Он видел это место во снах: в беспокойных, ужасающих, заставляющих бесстрашного аса просыпаться в холодном поту и стоном на устах. Бальдр покрылся гусиной кожей, то ли от холода, то ли от мрачности и тревоги наполнивших сердце в одно мгновение. Как он здесь оказался? Сон ли это? Явь?.. — Добро пожаловать в мою обитель, любимый сын Одина и Фригг, — голос приятный, но такой же холодный, как и стены, от которых он отскочил, как брошенная на лёд ягода омелы; тугая, белая, сочная и бесконечно опасная, ядом молочного сока. Он поднял взгляд, ресницы его белые, как лепестки весеннего цветения, взметнулись. Но не содрогнулся. Владычица Хельхейма, что снилась ему в зловещих пророческих кошмарах, в почтительном жесте протянула мертвенно-бледную руку, очерчивая в воздухе приветственный полукруг. — Мне жаль видеть тебя здесь, — произнесла она также холодно, но подо льдом плескалась печаль. Странная. Такой печали Бальдр никогда не чувствовал: она горько уколола его, отозвалась в сердце. Тягучая тоска, не обращённая ни к кому, и ко всем. Отстранённо смотрела Хель на пришельца. Бальдр не отводил взгляда от прозрачных, поддёрнутых мертвенной пеленой, глаз. Но взгляд этот не пугал, не искрился, как два жестоких ледяных угля, — не так рисовали её обманчивые сны. Разве что другая, супротив красивой, сторона лица, заставила отпрянуть на мгновение. Бальдр совладал с собой и не подал вида, лишь улыбнулся приветливо и ярко. — Отпусти меня, владычица Хельхейма, — произнёс он солнечными бликами, и в чертогах её стало светлее. Хель склонила голову набок, прищурилась едва заметно, колеблясь. Он чувствовал — не хочет дочь Локи довершать дело начатое отцом: отпустить не прочь, вот только она лишь исполняет то, что должно. — Хорошо. Ты так прекрасен и юн... Я хочу отпустить тебя, но есть условие. Пусть все живое, что есть во всех мирах оплачет тебя, — на двояком ее лице промелькнула мимолётная улыбка. — Я знаю, это не сложно. Бальдр поклонился Хель. Она же только отвела мертвые глаза, воззрилась в пустоту, едва склонившись, а после молвила: — Твои покои, Бальдр, сын Одина, — она повела рукой, указывая в сторону; рукав сотканный нитями тумана и мрака, переливался ядовитыми искрами инея и рисунками мороза, издавая едва различимый хрустальный перезвон. Бальдр ответил ей улыбкой и на миг залюбовался образом мёртвой владычицы. Теперь, когда она оказалась не сном, место это — не кошмаром, а в нем ещё теплилась горячая кровь: все показалось асу в другом свете, в нем вспыхнуло свойственное весне и жизни любопытство. — Скажи мне, Хель дочь Локи, — он подступил к порогу ледяных ступеней её престола, откуда взирала она благодушно и скорбно на прибывающих мертвецов. — Ты счастлива? Хель томила его долгим молчаливым взглядом, после чего рассмеялась звонким битым хрусталём, закрыв лицо костлявой ладонью. — Я владычица одного из миров, отчего же не быть мне счастливой? — сказала она, а с подбородка её падали кусочками льда замёрзшие слезы. Бальдр не видел её лица, лишь слышал, как разбивалось в темноте подножья, бросая осколки к его сапогам. Он жалел ее, хотел было ступить на ступень престола — грудь больно кололи и резали грани ее несчастья — но не смог преодолеть черты порога. Она заметила его намеренье и досаду от невозможности поступить как захотел, качнула головой, невесомая вуаль мрака и сажи размыли черты ее бледного двойственного лица. — Если хочешь расспросить меня, то я приду к тебе в палаты, как только колесница дня сменит колесницу ночи. Он поклонился ей и отступил. Здесь невозможно было распознать смены дня и ночи: только однородное и неменяющееся никогда. Палаты его из шелка и багряницы освещал живой огонь, такой инородный, как и он сам, для этого пристанища ушедших навсегда. Только в душе его было тяжко от встречи с Хель, а вопросы так и просились сорваться с необузданного языка. — Я пришла, впустишь ли, Бальдр? — мягко и тягуче произнесла Хель, оставаясь у порога. — Ты владычица, тебе ли спрашивать? — улыбнулся задорно ас. Хель склонила голову. Все её движения размерены, мягки и плавны, неторопливы, грациозны той медленностью, что свойственна мёртвым, которым некуда спешить. Она прошла, шлейф мрака и тумана тянулся за ней холодом и скверной. Чёрные, как спутанные шелковые нити, волосы будто сплетались со скользящим невесомым краем обманчивого плаща, превращаясь в неопределённую размытую дымку причудливого наваждения. Села на скамью, расправив мглу на коленях. — Слушаю тебя, — сказала она протяжно и мелодично. Бальдр и сам не заметил, как ловил каждое слово, слушал, запоминал, мерил звучание и ритм, такой не похожий, ворожащий, странный, очаровательно непривычный. — Что гложет тебя, владычица Хельхейма? — Мои братья, моя судьба, мой мир. — Как я могу облегчить твои страдания, Хель? — Позволь коснуться твоих волос. Они словно солнечные лучи, а я так давно не видела небо. Он опустился на колени, подставляя голову под холодную тонкую руку. Хель медленно опустила ладонь, черпая золото и тепло. Воплощённое сияние и цвет. — Даже если кто-то не станет оплакивать твою кончину, и тебе придётся остаться — ты никогда не будешь в моей власти, ты — ас. Ас, которому должно воскреснуть. Не печалься ни о чем: ты здесь чужой, ты — Жизнь... — произнесла она, аккуратно перебирая податливое белое золото его волос сероватыми мёртвыми и худыми пальцами. — Я не печалюсь своей судьбы, — Бальдр поднял голову и Хель, не успевшая отнять руки, скользнула пальцами по его тёплой щеке. — Я печалюсь твоей. Хель улыбнулась едва заметно, но руки не отняла, любуясь переливчатыми бликами горящих в шатре факелов, что отражались в синих глазах танцующими блуждающими огоньками. — Что тебе до моей судьбы, Великий? Что я для Богов, сославших меня в холод и мрак? Заточивших в темницу братьев моих, а других братьев убивших, чтобы кишками их привязать отца моего к скале, дабы яд вечно капал ему на голову, а от судорог его содрогалась земля? Она медленно водила большим пальцем по его щеке, довольствуясь малым, но с любопытством впитывая новое: никогда Хель не касалась живого, а с того дня, как сослал её Один во тьму, и видеть живых она не могла. Бальдр не отвечал, опустил взгляд, теперь синий припорошило белыми лепестками его ресниц. Хель любовалась. Тёплая рука накрыла холодную руку, потянула дальше, опустила вниз, останавливаясь на шее: с внутренней стороны ладони горячая кожа, с внешней тепло волнистых волос, струящихся пряжей солнечных лучей. — Теперь в твоей власти сын того, кто принёс тебе столько горя, — сказал Бальдр, вновь ясно и твердо вглядываясь в её неприглядное лицо. — Не он один, — покачала головой Хель. — Я не желаю мести, да и ты не в моей власти. Только погляди: тебя убили, но умереть ты не можешь! Кажется, даже будучи среди живых не чувствовала я большего жара. Это было правдой, владычица Хельхейма не желала мести, и места в её сердце не было для злобы и жестокости — лишь пустоту, тоску и печаль чувствовал Бальдр в речах и касаниях, от чего ещё теснее становилось в груди. — Прекрасен ты, и прикосновений моих не страшишься, — улыбнулась она вновь. — Была ли я жива когда-то? Сейчас как будто бы что да... — она задумчиво склонилась. Бальдр поднялся, коснулся губами её заиндевелых, треснувших губ. Почувствовал он, как колкий мороз побежал по венам, как сердце заколотилось быстро и умолкло до дня воскресения его, дня, что наступит после Рагнарека: предал он себя во власть Хели добровольно и понял, что останется здесь до часа, когда призовут его отголоски давно расколотых труб могучего Хеймдалля. Но жар по-прежнему жил в его теле, как и живая краска в лице, блеск мягких волос и синих глаз. Хель приняла дар в смятение и отстранённости. По телу побежало тепло, достигло всегда мёртвого сердца и несколько ударов раздались в груди, отскочили от ледяных стен чертога глухим эхом, заиграли на губах алой кровью, на щеках едва различимым румянцем. — Странно, — Хель коснулась своей груди: непривычно трепетало сердце — билось, как у живой. — Будто и правда — жива, — сорвалось с губ нерешительное и тихое, подняла она молочные глаза в обрамлении сажиневой паутины, взглянула на милое, чарующе прекрасное лицо Бальдра. Улыбка смягчила её черты. Никто не мог устоять перед его добротой, доблестью и цветеньем ранней весны в лице. Сердце её умолкло, но она все ещё чувствовала отголоски настигшей её жизни, как она бьётся изнутри, бьётся птицей о грудь, того и гляди, правда, вырвется вместе с жилами и упорхнёт. Так вот она какая... жизнь. И большего не ждала Хель, только смотрела на Бальдра и улыбалась, никогда не решилась бы ответить на его ласку: чужда ей была раскрепощённая нежность и тепло рук, но сам он вновь прильнул к её губам. Теперь забилось его сердце, призрачным эхом отданного в дар — её умолкло. Так и передавался этот гул от одного к другому. Так и познал Бальдр смерть, а Хель жизнь. Опустил её на подушки, сотканные холодным туманом, наполненные мягким паром, вышитые инеем и отблеском звёзд. Обняла его Хель, растворились на ней мрачные одежды, на нем прочные одеяния. А в груди его сияла дыра от стрелы, что из омелы была сделана лживой и недоброй рукой ее отца. Коснулась Хель раны, вздохнула печально. Бальдр взял её руку и прижал к груди. — Не грусти, владычица, потому что я не печалюсь. Сегодня рождается мир. Правду говорю тебе, новый мир, завтра он умрёт, но сегодня будет сотворён. Примешь ли ты меня? — Приму, — убрала золотую прядь, упавшую на его лицо. — Приму, а ты возьми, что должно, ибо рождается мир. Рождается мир... а всему, что рождается суждено обрести покой в грядущем неизбежном разрушении. Провела Хель рукой по его груди, с лёгкостью вырываясь из горячей хватки сильных пальцев. — Прекрасен ты: весенний и цветущий, как солнечная колесница, что достигает полуденного венца. Я же родившаяся мёртвой не могу дать тебе то, что даст любая из ваших тёплых женщин. Что же в таком случае желаешь ты получить? — Тебя. — Но что тебе до меня, великий? Только холод и иней на коже моей, вот все что есть и большего не будет. — Большего не нужно. Но разве не билось сердце? Я слышал гул. — Не ведомо, — отвела взгляд Хель. — Сейчас так жарко, что дурманит голову. — Так пусть родится мир. — Так пусть погибнет мир.