Шаг в темноту

Веточка белой сирени в тонких пальцах то жухнет и желтеет, то снова становится свежей, будто ее только что сорвали с куста. Персефона кривит в усмешке накрашенные алой помадой губы. Она может играть жизнью этой веточки долго, очень долго. Но конец у нее все равно один – оторванная от своего куста, веточка умрет, засохнет, развеется прахом, и ничто больше не будет напоминать о ней. Очень похоже на человеческие жизни, такие же хрупкие и недолговечные. Персефона морщится от этой мысли и бросает веточку в реку. Белая сирень скрывается в тени моста. Мгновение Персефона еще пытается разглядеть ее, потом отворачивается, раздраженно отмахиваясь от собственных рыжих локонов и, сунув руки в карманы пальто, идет дальше. Белая сирень будит воспоминания, справиться с которыми почти невозможно – так они притягательны и вместе с тем болезненны. Она не знает, за что ненавидит Орфея сильнее – за то, что дал ей надежду, или за то, что не уговорил этой надеждой воспользоваться. Там, в Подземном царстве, все так перемешалось, что больше всего на свете хотелось закрыть лицо руками, закричать, чтобы заглушить еще звучащий эхом в ушах плач матери, рассудительные доводы Гекаты, вкрадчивые увещевания Аида. Чтобы остался только мягкий звучный голос Орфея, который и перевернул все там с ног на голову. Не хотелось только делать выбор и встречаться лицом к лицу с его последствиями. Возвращаться домой, к свету, вопреки воле старших богов, было страшно. Но если бы Орфей взял ее за руку и повел туда, не оглядываясь на клубившийся за спиной мрак, Персефона пошла бы за ним без сожалений и сомнений. Но Орфей отступился, стоило ей только сказать о долге. Перед растревоженными душами, перед старшими богами, перед… Аидом? Но корона владычицы Подземного мира оказалась тяжела, а горечь гранатовых зерен до сих пор обжигает язык. И в этом есть и вина Орфея, даже не попытавшегося проявить чуть больше настойчивости. Уговор проводить под землей зиму и осень, а на весну и лето возвращаться к матери, чем дальше, тем сильнее давит, и Персефона даже себе не может ответить, что претит ей больше – подниматься на землю или спускаться вниз. Под землей хотя бы нет этой бесконечной суеты человеческого мира, нет крутых поворотов его истории, нет… Орфея. Когда они встречаются в первый раз в этом новом суматошном мире, тоже цветет сирень. Персефона взмахивает рукой, и белыми цветами покрывается целый куст, раза в два выше ее роста. Где-то невдалеке строго и неприятно гудят колокола. Люди за столько эпох придумали себе новых богов, совершенно позабыв, кому принадлежит власть над их судьбами. −Папа, ты видел?! – доносится до нее восторженный детский голос. – Ты видел, сирень зацвела! Персефона оборачивается и видит сперва лохматого человеческого ребенка – мальчика – дергающего за руку отца. Досадливо прикусывает губу. Человеческие дети все еще умудряются видеть то, что люди называют чудесами. Хорошо, что очень быстро перестают. А потом она поднимает глаза выше. −Орфей! Проклятое имя, столько раз произнесенное в темноте спальни, куда не было и нет хода Аиду, отзывается болью где-то под ребрами. Там, где у богов никогда не было и не будет сердца. Он изменился за столько веков. Живое подвижное лицо сделалось точно высеченным из мрамора. На расчерченный тонкими морщинами лоб падают крупные завитки темных кудрей. Глаза только остались знакомыми – глубокая темнота, на самом дне которой притаились искорки света, так хорошо заметные там, в Подземном царстве. В его темноту так хотелось сделать шаг, прикоснуться к этому свету, захлебнуться от восторга, чувствуя, как он разгорается в пламя. Сколько раз это происходило во снах и мечтах… Тех, где пламенем пылали руки Орфея, его губы и глаза, разжигая ответный пожар в самой Персефоне… −Здравствуй, Персефона. – голос, нежный и мягкий, как летнее утро, обволакивает, лишает сопротивления, тянет за собой куда-то. – Мир на земле радуется тебе и твоей красоте. −Вы очень красивая! – звонко поддакивает мальчик, и Персефона растерянно опускает на него взгляд. Он похож и вместе с тем совершенно не похож на Орфея. Этот ребенок, его сын… Ярость вскипает в груди, как Флегетон. Руки, скрытые широким подолом юбки, сжимаются в кулаки. −Мир, который ты отнял у меня. – шипит сквозь зубы Персефона, сама себе напоминая Лернейскую гидру. Орфей не меняется в лице, только слегка поднимает темные брови, обозначая удивление. −Не я лишил тебя права выбора. – негромко отвечает Орфей, подхватывая на руки ребенка. – Ты сама себя его лишила, когда отвергла мою помощь. Признаю, игры богов до сих пор слишком сложны для меня. Поэтому всего хорошего, Персефона. Рад был видеть тебя в добром здравии. Он уходит, по-прежнему держа на руках ребенка, и колесница Гелиоса, клонящаяся к западу, заливает их мягким теплым светом, милосердно пряча от глаз Персефоны. В которых почему-то вскипают злые слезы. Когда она видит его во второй раз – хватает за отвороты куртки, притягивает к себе и целует. Орфей кладет ладони ей на плечи, но не отталкивает и не обнимает. Стоит, как статуя, позволяя ей с отчаянной жадностью целовать его неподвижные теплые губы. Персефона крупно вздрагивает всем телом, запускает пальцы в так и напрашивающиеся на это темные кудри, царапает ногтями шею – сильно, до крови, до следов, которые он уж точно не сможет убрать, спрятать от той, что подарила ему сына. Орфей позволяет ей и это. Когда она все-таки отстраняется, торопливо хватая горящими губами прохладный воздух подступающей осени, то напарывается на его взгляд, как на кинжал. Из его глаз смотрит хорошо знакомая бархатистая темнота. Та самая, в которой она, кажется, утонула уже с головой. −Неужели ты никогда не вспоминал?.. – заполошно шепчет Персефона, стискивая в пальцах жесткую ткань чужой куртки. – Не думал, что все могло быть иначе? −Не вспоминал. – отзывается Орфей, и голос у него звенит натянутой струной. – И не могло быть. Ты приняла решение, Персефона. Так почему винишь в этом весь свет? Почему считаешь виновным меня? −Ты дал мне надежду! −А ты решила дать надежду тем, кого я так опрометчиво лишил покоя и забвения. Я с уважением отнесся к твоему выбору. И потом сделал свой. Пощечину он сносит молча, только прикрывает на мгновение глаза и перехватывает бледную прохладную руку Персефоны. Прикасается горячими губами к ее запястью, отступает на шаг, коротко кланяясь, и поворачивается спиной. Он снова уходит, но Гелиос больше не заливает его своим сиянием. Вместо небесной колесницы пылают уже нарядившиеся в медь деревья. Ветер доносит до Персефоны тихий чарующий голос, поющий песню: −Шаг в темноту - И закрывается одна дверь… Персефона жмурится до слез, стискивая кулаки и кусая губы в тщетной попытке прогнать воспоминание о его мягких неподвижных губах. Воображаемая дверь не закрывается – с грохотом захлопывается, и фигура Орфея мягко растворяется в воздухе. Даже без божественной лиры его голос все еще способен творить чудеса. В том числе и скрывать полубога от взгляда богини. −Ненавижу… − шепчет Персефона, чувствуя, как заливает жаром щеки. – Как же я тебя ненавижу… С дерева, под которым она стоит, начинают облетать листья, превращаясь на лету в пепел. Белую сирень она тоже ненавидит. Отвратительно, что этот большой человеческий город – Москва – так густо ей засажен. И так возмутительно равнодушен к тому, что по его мостовой шагает богиня.