Глава 10. Прощание

      Галатея Забини всегда была папиной дочкой. По законам жанра, ее учили быть послушной, тихой и по-аристократически сдержанной.        Семья не располагала большими деньгами — поначалу фамильный бюджет подкосила магическая война, позже — вынужденный переезд во Францию, на родину Пэнси. Ее мама, привыкшая к достатку и роскоши, лишилась многого, но даже в самые трудные времена находила средства на образование дочери.        Галатея оправдывала свое имя — она была пластилином, из которого родители лепили образец ума и характера. Она играла на инструментах, разучивала ноты, занималась танцами, уже в семь лет без проблем отличала барокко от рококо.        — Пэнси, тебе не кажется это пережитком прошлого? — спрашивал Блейз, наблюдая за снующими по дому гувернантками. — Я не могу представить, что через пару лет она уедет в Шармбатон и станет той блаженной девчонкой, которая умеет играть на арфе, но ничего не знает о реальной жизни.       — Она совсем не должна играть на арфе, — говорила Пэнси, приобнимая супруга. — Но я хочу, чтобы Галатея научилась рассчитывать на себя и на свой мозг. Это единственное, что ей останется, когда она вырастет.        — А со стороны кажется, что ты волнуешься, как бы она удачно вышла замуж, — вздыхал Блейз. — В отличие от тебя.       — Ты знаешь, что я всем довольна, — Пэнси легко проводила губами по гладкой щеке супруга. — И я люблю тебя.       В двенадцать лет Галатея узнала, что ее мама хранила секрет. Тогда все встало на свои места.        — Мне кажется, брак — это ужасное, извращенное понятие. Я никогда не выйду замуж, у меня никогда не будет детей, как у тети Дафны, — позже говорила Галатея, припудривая веснушчатое лицо Рози в Выручай-комнате.       — Добро пожаловать в мой клуб феминисток! — смеялась подруга.        — Я не феминистка, — закатывала глаза Галатея.        — Ну, любая девочка с целями, планами и образованием — феминистка. А ты еще и говоришь, что не хочешь замуж.        — Потому что я наблюдаю за родителями, за семьей Скорпиуса, так вот, нет ничего хуже ранних браков и старых традиций. Слава Салазару, моя мать хотя бы не сидит дома, но на тетю Тори невозможно смотреть без жалости. Она чахнет в Мэноре.        — И поэтому мы разыгрываем весь этот спектакль? — спрашивала Рози. — Ты все равно не будешь такой же.       — Ну, конечно, не буду, — соглашалась Галатея. — У нас есть план, а у меня есть мозг.        — А еще Скорпиус лучше, чем мистер Драко Малфой.       — Да, пожалуй, — отвечала Галатея. — Моей маме тоже повезло. Я бы хотела встретить кого-то, кто полюбил бы меня так же, как ее любит отец. Или полюбить самой. Просто почувствовать, каково это.        — Но никакого брака?       — Это в идеале, — улыбалась Галатея.        Центром их семьи всегда был Блейз — он мог дать им все. Для маленькой девочки это не значило ничего, в то время как для Пэнси, хранившей маленький, но с годами ставший очевидным секрет, этот факт был всем.       В тот день Галатея спустилась на завтрак одна. Рози проспала, Скорп куда-то пропал, а о том, под какой партой валяется Джеймс после вечеринки, не хотелось даже думать. Галатея зашла в Большой зал как раз в тот момент, когда его окна распахнулись. Шумная совиная стая, шелестя крыльями, начала скидывать на столы почту — письма, посылки, газеты для учеников.       — Мисс Забини, мисс Забини, постойте! — за ней бежал декан факультета, профессор Слизнорт. — Я ищу вас по всей школе! Пойдемте, пожалуйста, вас ждет директор Макгонагалл!       Галатея не сбавила шаг, и они вдвоем двинулись к длинному столу Слизерина.        — Профессор, у меня режим, — усмехнулась она. — Сейчас я получу свою порцию белка и сложных углеводов, и с удовольствием составлю вам компанию.       — О, милочка, вы еще не знаете, мне так жаль, так жаль, — начал вздыхать Слизнорт, и правда с сожалением глядя на нее.       Галатея нахмурилась: они что, опять что-то натворили? За вечеринки в Выручай-комнате исключают из Хогвартса? Она остановилась, взгляд зацепился за страницы «Ежедневного пророка», который теперь читали ее однокурсники. На первой полосе были колдографии отца. И тогда Галатея все поняла.       — Вот, возьмите, письмо от вашей матери, — Слизнорт протянул серебристый конверт с фамильной печатью, к горлу подкатил ком. Разговоры вокруг утихли.       Галатея прислушалась к себе — сердце начало стучать быстрее, живот скрутило в спазме. Говорят, что, узнав о таких новостях, люди не верят, начинают рыдать, бьются в истерике. Но в голове первой мелькнула эгоистичная мысль: «Как они теперь будут жить?».       — Значит, завтрак подождет, — выдавила из себя Галатея и, выхватив из рук Слизнорта конверт, поспешила к выходу.       Рози и Джеймс, которые искали ее все утро, стояли на втором этаже и смотрели в окно.         — Это они? — спросил Джеймс, указывая пальцем на две фигуры в длинных черных мантиях, которые шли по полю, к каретам.       — Да, — вздохнула Рози.       — Мы можем что-то сделать?       Рози пожала плечами.       — Я не знаю. Можем быть рядом, когда они вернутся.       Было далеко, но даже отсюда Рози могла рассмотреть, как натянуты были их спины, как Галатея сжимала локоть Скорпиуса, и сколько в этом было достоинства. Наверное, у всех волшебников, которых растили в чистокровных традициях, работал этот переключатель. Она знала, что, окажись на их месте, ни за что не смогла бы молчать, ни за что не написала бы записку: «Ребят, вы же в курсе, да? Мы уедем в Лондон на пару дней».        И теперь, глядя на то, как Скорпиус пропустил Тею вперед, подавая ей руку, Рози впервые в жизни подумала, что они были бы прекрасной парой.

***

      Блейз Забини умер унизительной смертью. Унизительной маггловской смертью.        Музейные смотрители, распахнув за час до открытия непарадную анфиладу, нашли труп директора в луже крови. Это не было красиво — смерть вообще никогда не была красивой, но такой конец для мистера Забини казался жалким. Вокруг не было шедевров живописи и скульптуры. В эти коридоры и сотрудники, и посетители заходили редко — залы были полупустыми, удаленными от основной экспозиции.       Блейзу перерезали горло.        Смерть не была мгновенной, она была мучительной — убийца не справился с задачей искусно, разрез не получился глубоким, прошел в миллиметрах от крупных артерий. Блейза могли спасти. Блейза совершенно точно могли спасти. По оценке следствия, он пролежал несколько минут, задыхаясь и захлебываясь от крови.        Но куда более оскорбительным был тот факт, что Блейза убили без магии. Авроры, оцепившие первый этаж музея, не нашли следов волшебства. За одним исключением — в правой руке Блейза была кисть и, умирая, он написал на полу одно слово.       «Империо».       Сейчас Аврорат проверял версии — до сих пор не было понятно, как именно заклинание связано с преступлением, на что хотел указать Блейз за минуты до смерти.        Империо могли наложить как на него, так и на убийцу. Глава Отдела магического правопорядка, где работала безупречная система по отслеживанию непростительных, разводил руками. С палочек, которые были зарегистрированы в реестре, Империо не применялось ни в тот вечер, ни когда-либо еще.       Это стало причиной для очевидной версии — Блейза Забини убили не британцы.        Гермиона сразу соотнесла преступление с подлогом лунных камней, но не сразу поделилась предположениями с Гарри. Она знала, что если Аврорат заинтересуется французским артефактом, то ее личное расследование придется поставить на паузу. Гермиона решила, что это тот самый случай, когда свои интересы стоит ценить выше общественных.        И она бы соврала, если бы сказала, что ей жаль Блейза. Гермиона не испытывала ничего. Это была еще одна выдернутая из клубка тайн нитка, которая могла привести к новым вопросам и новым ответам.        Прощание с Блейзом устроили в Британском музее. Гермиона должна была сопровождать Кингсли, но Министр задерживался, и она шла по коридорам в одиночестве, придерживая подол длинной черной мантии. Окна в музее были задернуты, свет пробивался через плотную черную ткань — поникли образы на картинах, опустили головы греческие статуи, все казалось пронизанным чувством утраты.        Букет цветов в ее левой руке — в знак мнимого уважения и мнимой скорби.        — Красные розы? — голос, долетевший ощущением дежавю, и размеренный темп шагов. — Их могут дарить друзья, члены семьи или люди, которые искренне любили усопшего. Где твоя хваленая честность?       Гермиона остановилась, кинула взгляд через плечо и застыла на месте.        Удивительно, как изменился Драко Малфой за пару дней. Еще бы, успела подумать она, он потерял лучшего друга. В глазах не было прежней насмешки и самодовольства, но, парадокс, там не было ни горечи, ни тоски. Неизбежность. Принятие. Усталость, застывшая в граните. Взгляд Гермионы прошелся по лацканам черного пиджака, вороту рубашки, остановился на морщине между бровей, которая еще больше выделялась на его лице.        В ее глазах заплескалось что-то, напоминавшее сожаление, но вот прошла пара секунд — и Малфой вновь выстроил между ними стену. Он умел держать лицо — ей следовало бы поучиться.       — Мне жаль, правда, — пожала плечами Гермиона, и Малфой скривил губы. — Как Пэнси? Как ты?        — Пэнси в порядке, — ответил он, подойдя ближе, коснувшись рукой ее правого локтя. — Я провожу тебя. Ты сегодня вместо Министра. Наш высокий гость.       — Кингсли будет позже, — вздохнула она. — Ты позволяешь себе лишнее.       — Ты сама допускаешь это, — его голос казался мучительно уставшим. — Пойдем, Грейнджер. Нам всем сейчас очень херово.       Он крепче сжал ткань ее мантии, и она обхватила сгиб его локтя ладонью, стараясь сделать это прикосновение невесомым. Они шли вместе не больше минуты — ничего не говорили и не смотрели друг на друга. Когда в стороне показались люди, он выпустил ее руку и открыл двери в Большой музейный зал.       — Повеселись тут, — шепотом на ухо. Малфой провел рукой по ее талии, и Гермиона растерянно оглянулась, думая, что это двусмысленное поведение, скандал, который могут заметить. — Блейз ненавидел официальные церемонии. Он бы хотел, чтобы его похороны были праздником. Хотя бы для таких, как ты.       В зале, где еще недавно открывалась грандиозная выставка, где звучал смех и звон хрустальных бокалов, теперь стояли ровные ряды стульев и гладкий черный гроб. Она проследила, как Малфой коснулся руки Пэнси и обнял Асторию.        Все ждали Министра. Гермиона миновала волшебников в траурных мантиях, до нее долетали обрывки разговоров. Министерские элиты, бизнесмены, коллекционеры говорили о работе, законах, деньгах — в этом фарсе скорби и сожаления никто и не вспоминал о Блейзе. Даже его убийство, ставшее самым громким делом года, не вызывало интереса. Гермиону передернуло.       Когда она заняла свое место, отодвинув табличку с золотой надписью «Заместитель Министра», а Кингсли быстрым шагом вошел в зал, началась церемония. Невозможно долгая. Невозможно фальшивая.        Министр говорил первым — Джина написала ему трогательную речь, и на пару секунд Гермиона даже поверила во все заслуги Блейза, в его вклад в культуру волшебной Англии. Затем люди поднимались по очереди, сливаясь в огромное черное пятно — она не знала имен и половины волшебников. Все, кто подходил к микрофону, хотели отметиться, поставить галочку в списке дел на день, но не заботились о смысле сказанных слов.       На этом фоне Пэнси казалась античной статуей — она смотрела в одну точку, ровно держала спину, ее руки в черных шелковых перчатках покоились на коленях, а в глазах, подведенных тенями, не блестели слезы. Будто ей тоже было все равно. Будто она даже не удивилась, узнав о смерти супруга, будто знала, что все должно закончиться именно так.        Гермиона задержала взгляд на ее дочери, Галатее, на сидящем рядом Скорпиусе. Мертвенно бледные, они не шевелились, не говорили, но она видела, как у девочки дрожат пальцы.        — Я не могу находиться здесь. Я хочу уйти, — шепнула дочь Пэнси, касаясь ее руки, но та быстро одернула ее.       — Придется потерпеть, крошка, — в этом не было ни капли материнской нежности.       Гермиона не смотрела на Малфоев, но улавливала боковым зрением, как Астория прижималась к Драко, как тот нежно приобнимал ее в ответ. Она злилась на себя, что зачем-то замечала это. Никто из них не подошел к микрофону.        Гермиона была уверена, что самые близкие люди Блейза — Пэнси и Драко — совсем не слушали говорящих, не меньше ее самой ждали окончания этого неуместного признания неуместных заслуг. Галатея периодически дергалась на стуле, Скорпиус участливо сжимал ее ладонь.       — Для меня было честью работать с Блейзом Забини, называть его своим другом, знать его потрясающую семью и быть гостьей в их доме, — Дафна Гринграсс, занявшая место у микрофона, окинула надменным взглядом Большой музейный зал. — Блейз Забини был, — на этом моменте дрогнула даже она, обычно непоколебимая и безэмоциональная. Дафна впервые говорила о Блейзе в прошедшем времени. — Он был прекрасным человеком, профессионалом, менеджером. Волшебная Англия, мир магического искусства сегодня потеряли многое.        По залу разнеслись аплодисменты, когда Дафна ненадолго замолчала.        Гермиона толком не знала Блейза, но даже ее посетила мысль, что его жизнь не должна заканчиваться так. Казалось, что сейчас он распахнет двери и посмеется над этим протокольным трауром. Но ничего не менялось. Волшебники сидели, то и дело поглядывая на часы, Пэнси смотрела в сторону, Галатея шумно дышала, Дафна не сходила с импровизированной сцены.       — Блейз никогда и никому не переходил дорогу, — уверенно продолжила она. — Он был отличным собеседником, дипломатом, стратегом, он шел на компромиссы и неукоснительно держал свое слово. Это было очевидно для всех, кроме одного человека.        Мысли уносили Гермиону подальше от этой церемонии, она слушала ровную и, должно быть, не раз отрепетированную речь наполовину, но напряглась на этих словах.       — Пока мы восхищались выставками, пока мы восхищались, что волшебные экспонаты возвращаются из маггловских музеев домой, этот человек не просто задавал вопросы, но и завидовал ошеломительному успеху. Возможно, у этого человека были личные счеты с Блейзом Забини, — Дафна, конечно, умела привлекать внимание. Теперь в зале не осталось никого, кто бы ее не слушал. — Нам известно, что Блейза Забини убили варварским, недостойным способом, если мы можем говорить в таких категориях. Забини не заслуживал лжи, он не заслуживал истекать кровью в музее, который давно стал делом его жизни. И я вновь хочу сказать, что есть только один человек, который мог бы извлечь из этого выгоду. Сейчас он сидит рядом с нами.       — Мисс Гринграсс, вы забываетесь, — громко прервал ее Кингсли, вскидывая руку вперед. — Мы находимся не в суде.       — Конечно, я понимаю. Понимаю, что Министр будет до последнего защищать свою фаворитку, — неприятно улыбнулась она, и в зале послышались короткие вздохи. — Итак, друзья, вспомните, кто не пропускал проекты Блейза Забини, оспаривал субсидии на культурные программы, кто выражал недовольство его назначению и последующим решениям?       Волшебники вокруг затрепетали.       — Ни к чему эта патетика, мисс Гринграсс, — Гермиона поднялась, Кингсли встал следом за ней. — Говорите, что хотели сказать.       — Верно, — Дафна вновь растянула губы в ехидной улыбке. — Единственный человек, которому была выгодна смерть Блейза Забини, всегда в первых рядах.       Гермиона даже не нахмурилась — ее лицо не выражало ничего, когда волшебники, сидящие поодаль от нее, тихо ахнули, когда в зале повисла напряженная тишина.       — Это провокация, — решительно возразила Каталина Кейн, приподнимаясь на стуле.        Гермиона, которую совсем не смущали десятки цепких взглядов, почувствовала гордость — вот они, главные козыри ее колоды. Министр и Верховная чародейка Визенгамота всегда будут на ее стороне — Дафна могла бы умыть руки прямо сейчас, но она со свойственным ей упрямством продолжала стоять на своем и нести этот бред. О, не было сомнений, что она ответит за клевету.        Мысленно Гермиона уже превратила Дафну в навозного жука и раздавила шпилькой самых красивых туфель.       — Это лишь поиск истины, госпожа Кейн. По информации Аврората, у миссис Грейнджер-Уизли нет алиби в тот вечер, когда было совершено убийство, — продолжила она. — Я хочу, чтобы об этом знали. И сейчас, перед лицом первых волшебников страны, перед лицом семьи Блейза Забини, стоя у его гроба, я требую одного. Я требую честного расследования. Виновные должны быть наказаны.       С разных концов зала начали подбираться журналисты — Гермиона ощутила яркие вспышки камер, уловила, как Кингсли морщится, наверняка думая, как сгладить углы очередного скандала.        Черные мантии повернулись синхронно — все ждали только ее ответа.       — Я не потерплю пустых обвинений, даже не считаю нужным отвечать на них, — наконец сказала Гермиона, разворачиваясь к залу. — Министерство заинтересовано в честном расследовании не меньше вас, не меньше, чем мисс Гринграсс. Обсуждать вопросы министерской политики в траурном зале — это низко. А сейчас, Пэнси, Галатея, примите мои искренние соболезнования.        Это была намеренная фамильярность —Гермиона взяла в руки букет красных роз, подошла к гробу и опустила их на пол.        Тенью за ней следовали фотографы, стук каблуков звучал в такт щелчков колдокамер. Она сдержанно поклонилась Пэнси, задержала взгляд на Галатее, которая смотрела на нее неверящими глазами, намертво зафиксировала шею, чтобы не видеть Малфоя и Асторию, и выпрямила спину, когда двинулась к выходу. В этом шелесте траурных мантий, в атмосфере притворства и фальши, было понятно одно — никого не волновала смерть Блейза Забини.        Это был обычный размен фигуры. Пауза для новых решений и тактических ходов. Гермионе фактически объявляли войну.       И она честно хотела уйти. У нее было много дел, она хотела разобрать отчеты, направить новые проекты бюджета в Визенгамот, хотела навестить Рене и посоветоваться с ним насчет церкви в Домреми. Она знала, что у француза заготовлены интересные факты на любую локацию, связанную с биографией Жанны д’Арк.        Гермиона спускалась по лестнице, когда взгляд наткнулся на дверной проем, обтянутый лентой. Это была анфилада, где убили Блейза Забини. Она, конечно, нашла пару минут в графике и оттянула край ограждения.       О случившейся трагедии не напоминало ничего — на вычищенном полу не было ни следа крови. Гермиона подумала, что позже, когда современное искусство победит окончательно, активисты разместят здесь какую-нибудь безумную инсталляцию в память о директоре, который так недолго занимал музейный престол.       — Это выглядело так, будто ты сбежала, — конечно, Малфой настиг ее и здесь.       Яблочный сигаретный дым, тонкий запах древесного, лавандового парфюма — слишком сладко для того, чтобы быть правдой, но он стоял, прислонившись к дверному проему. Натянутая лента у входа в анфиладу была разорвана.        — Это выглядело так, будто Дафна свихнулась, — бросила Гермиона через плечо. — Я не жду, что ты угомонишь сестру своей жены, но ей не мешало бы думать. Хотя бы изредка. Это полезное умение.       — То есть, ты не боишься?       Гермиона изогнула бровь.       — Бояться Дафну? — усмехнулась она. — Извини, слишком уважаю себя.       — Но она сказала, что у тебя нет алиби, — звучало, как вопрос.       — Конечно, у меня нет алиби, — огрызнулась Гермиона. — В тот вечер я была с тобой.        — Занятно, — только и протянул он.        — Что насчет тебя?       — Я аппарировал в Мэнор, это подтвердила Астория и полсотни домовых эльфов, потом я работал в офисе — есть свидетельства моих сотрудников, — Малфой пожал плечами. — И только не говори, что ты провела всю ночь в разрушенной деревне, пытаясь прийти в себя после того… инцидента.       — Инцидента? — нервно рассмеялась Гермиона. — Я уже могу называть тебя мудаком?       — Как будто для этого нужен повод, — он подошел ближе, Гермиона ощутила яблочную горечь вокруг себя. — Могу одолжить сигарету, потому что ты снова выглядишь так, будто сейчас взорвешься.       — Малфой, я не курю. Никогда не курила, — на выдохе ответила Гермиона. — Мне противны сигареты, их запах, их вкус. Это отвратительная привычка. Ты убиваешь себя этим, — она махнула рукой на окурок в его зубах и нашла самую ехидную интонацию в своем арсенале. — Но я не против.       Он не сводил с нее уставших глаз.       — У каждого есть зависимости, слабости, если угодно. Ты знаешь о двух моих.       — Сигареты и деньги?       — Пусть будет так.        Малфой осмотрел анфиладу — в его взгляде мелькнула горечь, ему было неприятно находиться здесь. Должно быть, он знал намного больше Гермионы. Должно быть, каждый угол в Британском музее напоминал о Блейзе. Сейчас она видела в Малфое человека, нуждающегося в помощи.       — Пэнси не выглядит как человек, который будет в порядке, — заговорила Гермиона. — Она молодец, она хорошо держится, но я вижу, что в ней что-то изменилось. Нет, не сломалось, но изменилось — точно.       — Переживаешь? — он, конечно, не верил в это. — Я буду помогать их семье в любом случае, у нас контракт.       Гермиона закатила глаза — в очередной раз все сводилось к деньгам.       — Я не переживаю за нее, но переживаю за ее дочь.       — Галатея — сильная девочка. Вся в маму, — Малфой попытался усмехнуться, но вышло плохо. — Она справится. К тому же, как мы недавно выяснили, у нее неплохие друзья.        — Они не слишком близки с Пэнси?       — Не ближе, чем ты со своей дочерью.       Интонации были обидными, и Гермиона гордо вздернула голову.       — А ты явно не убит горем, — сказала и тут же пожалела. Малфой сощурился, его губы дернулись в спазме.       — Ты ждала, что я буду разбивать экспонаты об пол? Это удел твоих друзей, Грейнджер.       Гермиона прислонилась к стене, чтобы держать дистанцию — он опять подошел к ней ближе, чем следовало бы. Но ничего не было — он не сделал и шага вперед, не опустил руку рядом с ее головой, в паре сантиметров от волос.        Гермиона усмехнулась своим мыслям — ей не хотелось анализировать, почему они так упрямо лезли в ее голову, что это была за магия коллективного помешательства. Если бы Малфой владел легимилленцией — это был бы позор и причина для жутко глупых шуток до конца ее жизни.       — Ты ведь знаешь, кто это сделал? — вдруг спросила Гермиона, наблюдая, как Малфой докурил и повторил сцену, о которой она думала секунду назад.        Когда он затушил сигарету, прислонив окурок к стене в сантиметрах от ее шеи, так, что еще немного — и на коже появился бы красный след от ожога, когда на ее мантию упал пепел, Гермиона криво усмехнулась.       — У меня есть предположения.       — Расскажешь?       — Нет.       Малфой коснулся ее плеча и стряхнул пепел с мантии.        — Это связано с лунными камнями?       — Да. Я думаю, что да.       Гермиона удовлетворенно кивнула. Она потратила все дни на то, чтобы простроить связи и прийти к гипотезам.       — Во Франции есть коллекционеры, которые приближены к Лувру и Всемирному совету по делам магических музеев, — она самодовольно отметила вспыхнувший интерес в глазах Малфоя.       — Продолжай.       — Я не знаю всех имен, но знаю, что твоя компания вступала в сделки с ними, а еще они попечители фонда Астории, инвесторы и благотворители. Вы продали им лунные камни, они были в ярости, узнав о подделке, — Гермиона замолчала, когда Малфой повел бровью. — Кингсли говорил, что к вам приходили серьезные люди, было несложно догадаться. Но одного подлога мало для убийства. Было что-то еще.       Теперь Малфой казался довольным. Он смотрел на нее, как на красивую спутницу, только что выигравшую в казино.       — Не думал, что ты так быстро поймешь.       — И я уверена, что это вопрос не только лунных камней, ведь так? Сотни, а может и тысячи подлогов по такой схеме — подменить камни в королевском ожерелье, вырвать страничку из старинного сборника. Это ничего не стоит. Мы не знаем и половины экспонатов, которые хранятся в фондах, в музее десятилетиями не было проверок. Это удобно. И омерзительно.       — Но ты не выглядишь разочарованной.       — Потому что в этом нет новости. Блейз не заслуживал смерти, но рано или поздно наступил бы момент, когда такие дела не сошли бы с рук. Большие деньги, высокие ставки. По моим меркам, момент и без того наступил поздно.       — Допустим. А если бы на месте Блейза был я? Горевала бы сильнее?       — Размечтался, — выдохнула Гермиона, и он надменно вскинул брови. У нее кольнуло в груди — конечно, она бы горевала сильнее, хотя ни за что бы в этом не призналась. В таких случаях люди обычно откладывают газеты, откидываются на спинку кресла, вспоминая и взвешивая. Это не была бы скорбь по дорогому человеку — это была бы тоска по всему неразгаданному. — Что будет теперь?       — Я должен найти настоящие камни и отдать им. Иначе мне — пиздец.       — Боишься?       Он криво улыбнулся и сжал ее плечо ладонью. Гермиона закусила щеку изнутри, запрещая себе реагировать. Она уже перестала отслеживать, какой по счету была эта провокация.        — Хотел бы я сказать, что нет. Но я боюсь. Не хочу найти себя здесь, с перерезанным горлом.       Он красноречиво обвел руками непарадную анфиладу.       — И только?       — А этого мало?       Гермиона хмыкнула.       — У нас разные цели, Малфой. Я хочу найти камни, чтобы в экспозиции был подлинный артефакт. Чтобы добиться справедливости.       — Нет, Грейнджер, — покачал головой. — Ты хочешь найти камни, чтобы приписать себе эту заслугу.       — А ты хочешь продать их людям, которые убили твоего же друга. Чтобы защитить себя. Это трусливо. И подло.       — Теперь мы соревнуемся в алчности?       Гермиона подавила в себе острое желание рассмеяться — у Малфоя не было никакого права говорить ей об алчности, благородных мотивах и гордости.       — Грейнджер, меня не заботит твой статус, у меня свои люди по всему Министерству. Но мне нужен твой мозг, — что ж, это хотя бы было честно. Это хотя бы ей льстило. — Если бы ты нашла камни, я бы забрал их, у тебя бы не было выбора. И мы бы закончили сделку, как планировали с Блейзом. Сейчас я намерен завершить дело — с твоим участием или без него. Но будет лучше, если ты составишь мне компанию.        — Ты мудак, Малфой.       — Зато тебе нравится.       Не дав опомниться и придумать не менее ехидный ответ, он склонил голову, скользнул дыханием по ее волосам, двинулся к щеке. Внутри уже разгоралось волнение — и ей хотелось спалить эти непонятные реакции своего же тела.        Гермиона вытянулась, как струна, сжала губы в линию и представила, будто ныряет под воду, чтобы не чувствовать терпкого запаха. Самый странный парфюм, который мог выбрать Малфой. Ему не шло.       Не встречая сопротивления, он придвинулся еще ближе, и Гермиона тут же пришла в себя.       — Не смей, — прошипела она, упираясь ладонями в его грудь.       Он хмыкнул, но отклонился назад, поднимая руки перед собой.        — Букет лаванды на мой день рождения — это тоже ты?       — Удивлен, что ты не соотнесла сразу.       — И к чему это было?       — Ты как-то упоминала, что любишь полевые цветы, приезжаешь на цветение в Прованс и все такое. У тебя не самый изысканный вкус, ты в курсе? — он говорил так легко, будто не было ничего необычного в том, что он это запомнил. Кажется, Гермиона говорила про полевые цветы, когда они ездили в какую-то министерскую командировку. Теперь она не знала, что ей нравилось. Приятнее всегда было внимание, но с Малфоем оно ощущалось по-другому. — Ты только вступила в должность, я был заинтригован, и это первое, что пришло в голову. Но не льсти себе, я не думаю о тебе каждый раз, когда пользуюсь парфюмом. Лаванда — распространенный компонент для мужских духов, она есть везде.       Гермиона выдохнула. Она не станет вспоминать, что означала лаванда на языке магической парфюмерии.       — Мне никогда не нравилась лаванда, — задумалась она. — Точнее, мне нравилась лаванда ровно до того момента, пока мой муж не влюбился в однокурсницу с таким именем.        — Уизли всегда был кретином.        — Хорошо, что Астория всегда была умницей.       Малфой всмотрелся в ее лицо, будто изучая, подмечая детали. Она чувствовала себя экспонатом среди толп туристов, хотя в зале по-прежнему был один человек.       — Но мы не будем обсуждать наши семьи, — решительно добавила Гермиона.       — Не будем.       Их разговор нужно было возвращать в деловое русло.       — В общем, мне все понятно. Я получила все, что хотела. Мне не нужна твоя помощь, не нужен ты, — сказала Гермиона. — В Домреми было увлекательно, сомневаюсь, что я бы выбралась оттуда живой. Но теперь я займусь поисками сама. И тогда лунные камни, ты прав, будут только моей заслугой.       — Нет, Грейнджер.       — Я не спрашиваю, а ставлю тебя перед фактом.       — Если хочешь знать, теперь лунные камни — дело моей, — он сделал ударение, — чести.       — Не думаю, что тебе знакомо это понятие.       — Грейнджер, — медленно протянул он, и Гермиона внутренне сжалась от того, как красиво звучит ее же фамилия с буквами «е» нараспев. — Ты же умная, правда? Тебе же нужна информация?       — Я не верю тебе. Ты никогда не бываешь честным, ты постоянно не договариваешь.        — Но ты всегда можешь спросить.       Гермиона взвесила вопросы в голове.        — Кто виноват в его смерти?       — Сейчас я виню себя.       Прозвучало честно — Малфой отвел глаза, прежде чем натянуть на лицо маску безразличия, которая расходилась по всем швам. Гермиона бы хотела выразить сожаление, но у нее не находилось искренних слов. Она продолжила с расчетом:        — Блейз что-то знал. Он хотел что-то сказать тебе, нам, но не успел. Что значило Империо, которое он написал на полу?       Малфой гипнотизировал то пустую стену за ее спиной, то блестящий мраморный пол.        — Возможно, Блейз имел в виду, что Империо наложили на человека, который пришел к нему. Конечно, такие вещи не делают своими руками. Блейз думал, что так будет легче найти убийцу.       — Я никогда не поверю в это, — отмахнулась Гермиона. — Глупо за минуты до смерти указывать на такие очевидные факты. Прости, но это глупо даже для Блейза.       — Я же говорил, мне нужен твой мозг, — Малфой улыбнулся, заправил прядь волос ей за ухо.        Нахмурившись, Гермиона следила за его движением. Он смотрел на нее, просто смотрел, но ей уже становилось не по себе.       — Зачем ты это делаешь?       Гермиона видела в нем колебания — у нее не оставалось шанса, чтобы списать этот разговор, это положение на любой, самый изощренный тактический ход.       Гермиона даже не поняла, как ее руки легли на лацканы его пиджака. Ресницы дрогнули, и она прикрыла глаза, будто отгоняя мираж, но вместо этого — выталкивая из головы здравые мысли.        Это было выше ее репутации, сильнее ее принципов. Запах лаванды и яблок, этот бешеный коктейль табака и парфюма выводил из себя, сбивал с ног, кружил голову, в конце-концов, опьянял. Будто она была не собой — будто она была подростком, который впервые в жизни пришел в бар и перебрал с алкоголем.       Секунда промедления.       И она выдохнула с облегчением, когда за их спинами послышался громкий голос. На Гермиону словно вылили ведро ледяной воды.       — Отец, это правда?!       — Миссис Грейнджер-Уизли…       — Это ты? Ты виноват в смерти дяди Блейза?!       В дверном проеме, придвинувшись друг к другу, стояли Скорпиус и Галатея. 

***

      Траурный зал постепенно пустел. Кингсли подошел к Пэнси — она поднялась и выдавила равнодушную улыбку, когда он сжал ее ладонь.       — Мы скорбим вместе с вами, — Министр вздохнул тяжело. — Мне жаль, что все это произошло. Будьте уверены, я не позволю расследованию затормозиться ни на минуту. Мы сделаем все возможное и невозможное.       — Что будет с Британским музеем?       — До окончания следствия — все в ваших руках, Пэнси, — Кингсли улыбнулся так, будто этот факт мог ее поддержать. — Вы будете управлять Британским музеем, как главный хранитель, позже — мы соберем совет. Как вы понимаете, не обойдется без Лувра. Я не против вашей кандидатуры, но вам следует подумать о том, что скажут другие коллеги.       Пэнси сдавленно кивнула.       — Но также вы должны понимать, что я не потерплю публичных высказываний в адрес моих сотрудников, моей команды, — уверенно сказал Кингсли.        — Я понимаю это.       — В таком случае, всего доброго, Пэнси. И примите мои соболезнования.       Министр со своей свитой, в которой теперь по понятным причинам не было Гермионы Грейнджер, скрылся в коридоре, и Пэнси подошла к гробу — когда она в первый и в последний раз увидела Блейза мертвым, ее вырвало на мраморный пол.        Именно она настояла на том, чтобы закрыть гроб, и теперь провела по краю гладкого металла пальцами.       Все эти слова, сожаления, все эти пафосные речи — казались пылью по сравнению с тем, что происходило на самом деле. Оглушительная реальность — Блейза действительно больше не было. Глазами, в которых не блестело ни капли слез, Пэнси нашла Дафну — она молча стояла рядом с Асторией, Драко куда-то пропал, и они искали его в толпе.       — Какого черта ты творишь? — прошипела Пэнси, когда подошла к ним вплотную. Спокойный, торжествующий вид этих сестер, таких разных, но все же таких похожих, раздражал. — Дафна, ты совсем охренела, если думаешь, что можешь обличать Грейнджер на похоронах Блейза. Это, блять, похороны! Похороны моего мужа!       — И что? — она поджала губы, не ощущая ни единого укола совести. — Mon ami, успокойся. Эта сука столько времени портила нам жизнь. Блейз был бы доволен.       Пэнси хотела расцарапать ей лицо.        — Девочки, давайте успокоимся, — выдохнула Астория, становясь между ними. — Милая, такой тяжелый день, тебе нужно отдохнуть. Может, останешься в Мэноре на какое-то время?       Глаза Пэнси метнулись от Дафны к Астории и обратно — она действительно считала их своими подругами?        — Думаю, да, так будет лучше, — все же выдохнула, возвращая себе напускное безразличие.       — Хорошо, — Астория улыбнулась, едва заметно касаясь ее ладони. Искусственный жест, который сегодня не повторил только ленивый. — Только давайте возьмем детей… а где они, кстати?       Никто из них не заметил, что Галатея и Скорпиус вылетели из траурного зала, как только закончилась официальная часть. Воздух внутри казался невыносимым.       Они ни разу не сталкивались со смертью настолько близко — Скорпиус хмурил брови, Галатея была тенью самой себя. За этот день она не сказала другу ни слова. И совсем не плакала — любой мог бы позавидовать такой выдержке, но ее плечи все же дрогнули, когда она вышла из зала. Галетея прислонилась к мраморной колонне, тяжело дыша.       — Агуаменти! — Скорпиус нашел стакан зеленого цвета, наполнил его питьевой водой и протянул Галатее.       Она непонимающе уставилась на друга, часто заморгала, внутри поднималась истерика.       — Ты спятил? — хрипло рассмеялась Галатея. — Это нефритовая чаща, пятнадцатый век. Я не буду пить из нее. Поставь на место.       Скорпиус только пожал плечами, выпил воду и отлевитировал экспонат обратно на витрину.       — Как ты себя чувствуешь?       — Хочу спрыгнуть с Астрономической башни.       Они молчали. Галатея отгоняла от себя мысли об отце, об этой церемонии и обо всем, что происходило сегодня.       — Сейчас мама потащит меня в Мэнор. Или домой. Я так не хочу туда, — всхлипнула она, отворачиваясь, чтобы смахнуть слезы. — Хочу обратно в Хогвартс. Или остаться здесь. Просто потеряться. Исчезнуть. Что угодно.       — Значит, никакого Мэнора.       Скорпиус взял ее за руку, потянул вперед, и они поспешили вглубь музейных коридоров.       — Как у тебя с Рози? — вдруг спросила Галатея. Ей хотелось перевести тему, поговорить о зельях, экзаменах, грядущем матче по квиддичу, но Скорпиус метнул на нее удивленный взгляд. — Ой, да брось. Тея, нам нужно отменить помолвку, Тея, а что, если мы убедим в этом Рози, Тея, а ты сможешь помочь? Я не дура. Конечно, я все поняла.        Скорпиус усмехнулся, не сбавляя шаг.       — Так что у тебя с Рози?       — То же самое, что у тебя с Джеймсом.       — Он редкостный придурок.       — Этого не отнять.       Галатее казалось, что весь музейный коридор сжимается на ее глазах, что колонны сужаются к центру, что еще немного — и скульптуры начнут рушиться прямо перед их ногами.       — Знаешь, весь этот бред, который про него говорили… это звучало так… неискренне? — затараторила она. — Но папа и правда был хорошим, умным человеком. Я не знаю, что будет со мной теперь.       Она остановилась, спрятав лицо в ладонях. Шелест траурных мантий и эхо шагов звучали набатом в голове. Скорпиус заключил ее в дружеские объятия. Совсем не успокоило.       — Кто мог это сделать?       — Я не знаю, никаких предположений, — Галатея отодвинулась, хлопнула ладонями по щекам. — Так, окей, ладно. Непарадная анфилада. Сейчас мы в основном коридоре, там — лестница, значит, это за поворотом. Пойдем.       Галатея выросла в Британском музее и легко ориентировалась в этих бесконечных залах. Скорпиус даже не спрашивал, зачем ей понадобилась непарадная анфилада — было очевидно, что там не осталось никаких следов преступления, но молча шел за ней. Она бежала по коридорам, нервно теребила подолы мантии, когда вдруг остановилась и приложила к губам указательный палец.       — Тише, — шепнула Галатея, и они прислонились к стене.       По ту сторону звучали приглушенные голоса.       — Это отец? — нахмурился Скорпиус, и Галатея едва не ударила его, призывая помолчать.       Они напряженно слушали диалог, но не могли уловить и половины слов — было что-то про камни, про Империо, и Галатея могла поклясться, что различила слово «убийство». Она осторожно придвинулась к дверному проему и округлила глаза — рядом с мистером Малфоем стояла мама Рози. Ее пронзило осознанием, что тетя Дафна не соврала — они были в чем-то замешаны. Оба.       Когда Скорпиус, не в силах стоять за дверью, вылетел из-за стены, на короткое мгновение в глазах миссис Грейнджер-Уизли застыло смущение.        — Скорпиус, Галатея, вы здесь, — ровным голосом сказал мистер Малфой, выходя вперед.        О, потрясающе, усмехнулась про себя Галатея. Минутка неочевидных фактов. А Скорпиус уже сжимал руки в кулаки, явно требуя ответов, всем видом показывая, что готов ввязаться в драку со своим же отцом.       — Мы просто… мы заблудились, — пискнула Галатея, метая взгляд от миссис Грейнджер-Уизли к мистеру Малфою.       — Понятно, — кивнул он, наверняка размышляя, с какого момента они стояли за дверью.        Дядя Драко мог быть спокоен — Галатея ненавидела себя за то, что так поздно решилась прийти к месту убийства. У них не было никаких подробностей. Они не понимали ничего.       — Мы хотели посмотреть, где это случилось, — тяжелым голосом продолжил Скорпиус.       Мистер Малфой кивнул. Он казался спокойным, в то время как лицо миссис Грейнджер-Уизли побелело. Она сложила руки на груди, попеременно глядя на детей.       — Найдите своих мам, — заключил Драко. — Нам надо аппарировать на кладбище. После отправимся в Мэнор.       — Но… — начал возражать Скорпиус, когда Галатея взяла его локоть, увлекая к выходу.        Краем глаза она заметила, как мистер Малфой обернулся к миссис Грейнджер-Уизли, как они молчали, смотря друг на друга.       Сдавленными, медленными шагами Галатея и Скорпиус вернулись к основному коридору и остановились у лестницы. Оба понимали, что стали свидетелями чего-то странного и непонятного, чего-то, что одновременно хотелось и не хотелось обсуждать.       — Что это было, Тея? — все же спросил Скорпиус. — Какие лунные камни? О чем они говорили?       — Я не знаю, — выдохнула она. — Лунные камни… вообще первый раз слышу.       — Тогда о чем ты думаешь?       Галатея молчала.       — Я думаю о том, что они не выглядят как люди, которые ненавидят друг друга.