Не влюбляйся

      Дань Хэн, по словам Март 7, — холодный зануда, вечно просиживающий штаны в своём архиве. На миссии Освоения он выходит без особого энтузиазма. Равнодушный такой и с вечно кислым выражением лица. Ещё кислее оно становится тогда, когда Март оказывается рядом и пытается его сфотографировать. Совсем угрюмые черты проявляются в момент, когда Март предлагает очередную, с его точки зрения, глупость, которая якобы должна быть очень интересной и весёлой.       И Дань Хэн совершенно точно что-то скрывает. И это «что-то» — сила! Сила, которую Март нетерпится увидеть в действии. Сила, которая должна сделать их непобедимую команду ещё более непобедимой! (и, если честно, Март всё равно на так называемую «тавтологию», за которую её то и дело ругает, устало потирая переносицу, Дань Хэн) А ещё это просто было бы очень круто. Прямо как в книге. Ну, в тех, что числятся в жанре фэнтези и которые не особо жалует сам Дань Хэн, отдавая предпочтение историческим трактатам и классической литературе. Возможно, именно поэтому он выгоняет Март из комнаты, когда она врывается в архив со стопкой нелепых подростковых романов с только что покинутой планеты. Возможно, именно поэтому общий язык с Март найти очень сложно и их диалоги ограничены обменом колкостями, потому что в большинстве случаев Дань Хэн рассеянно слушает монолог собеседницы. В остальных — он отвечает на её бесконечные и лишенные всякого смысла вопросы. Ну, так кажется ему.       Жизнь течёт мимо Дань Хэна и, отчасти, мимо всех членов экипажа. Это тоже мнение наученной жизнью мудрой Март 7.       С появлением на экспрессе нового лица что-то резко меняется. Дань Хэн не сразу понимает, что именно, потому что внешне всё остаётся так же, как было. Изменения происходят не в интерьере вагонов (хотя в комнате Март значительно прибавляется количество фотографий), но в самой сути экспресса. И Стелла как-то легко находит здесь своё место, потому что место ей – удивительно, но факт, – находится везде: и в общем вагоне рядом с Пом-Пом и рассказами господина Янга, и в вагоне-ресторане рядом с рассудительной Химеко и её кофе, и в комнате Март 7, откуда теперь нередко слышны тихие девичьи голоса, и даже в архиве – неприкосновенной зоне, обители Дань Хэна.       Март несколько ошибалась, когда давала оценку Дань Хэну. Он был не холодным, а сдержанным. Он был не занудным, а начитанным. И под его маской безразличия было не равнодушие, а тщательно скрываемая забота, которую он не привык выставлять напоказ, не то стесняясь, не то не желая, чтобы другие её видели. А ещё он вовсе не бесчувственный. И не скучный. Он просто живёт так, как привык жить — скитальцем.       Поднимаясь на борт Звёздного экспресса он не планировал задерживаться надолго, потому и выбрал из всех комнат именно архив — уединенный, холодный, не рассчитанный на проживание. В окружении бесчисленных книг и пластинок он, к собственному удивлению, ощутил себя в безопасности. Впервые за долгое время, стоит признать.       Долгие годы в заточении в Доме Кандалов — время, о котором не хочется вспоминать, — и последующие за ними два года скитаний. Тонкое одеяло на полу и небольшая подушка — напоминание о том, что он здесь ненадолго. Напоминание о том, что у него нет не то, что дома, у него нет места в этом мире, потому что беглецы и преступники обречены на страдания в одиночестве и не заслуживают того, что обрёл Дань Хэн здесь.       А потом на полупустом экспрессе появляется заточённая в глыбе льда девушка.       И тогда к исследованиям планет добавляется маленький пунктик под названием «приключения», которые Дань Хэн хочет окрестить «неприятными», но вовремя одёргивает себя и принимает каждое происшествие как новый опыт. Незванный, нежданный, но опыт. Важный жизненный опыт.       И он даже не пытается объяснить себе, что такого важного в том, чтобы, рискуя быть растоптанным (если не съеденным) безобидными и крайне (по заверениям местных жителей) дружелюбными кроликами гигантских размеров, забраться в какой-то сад за «несомненно вкусными волшебными яблоками». Кроликов эти существа напоминали, конечно, лишь отдаленно, но... Не важно. Сверкающие, переливающиеся всеми цветами от глубокого космически-синего до нежно-розового большие уши, мягкий шелковистый мех и короткий хвост, отдающий перламутровым, запомнились Дань Хэну надолго. На всю жизнь, проще говоря.       Яблоки те оказались кислыми до невозможного. А хозяин усадьбы — ужасно злым.       Но это ещё пустяки, потому что, если ты придерживаешься намеченного плана, пусть и с небольшими отступлениями, — это значит, что всё колеблется в пределах нормы.       Не привязываться — это установка, на которой держались все принципы Дань Хэна. Не отягощать других своими проблемами — это установка, на которой держался характер Дань Хэна. Не подпускать к себе слишком близко — это установка, которая стала фундаментом воздвигнутой крепости.       Дань Хэн не знает, в какой момент всё это дало трещину. Причём он не сразу смог понять, что трещина эта вела вовсе не к глубинной темноте, а обнадёживающему солнечному свету.       — Дань Хэн, а в базе данных есть что-нибудь об Охотниках за Стелларонами? — интересуется Стелла, на секунду отвлекаясь от заметок об Эонах. В последнее время она читала про них всё, что только можно было: начиная от различных интерпретаций и заканчивая сведениями, полученными совсем недавно из Виртуальной Вселенной. Иногда её огорчала нехватка информации о тех же Акивили и Элио куда больше Дань Хэна или господина Янга.       Это... Казалось забавным.       — Пытаешься вспомнить своё прошлое?       — Ага. Мне кажется, что если я увижу... Или прочитаю что-нибудь знакомое, то смогу вспомнить, — кивнула Стелла, подпирая щёку рукой. Дань Хэн уже не раз просил её сесть за стол, но она упрямо продолжала лежать, прижавшись животом к полу, словно приклеенная.       — А ты уверена, что хочешь его знать? — оборачиваясь, спрашивает архивист.       — Да.       — Даже если это может оказаться чем-то неприятным? — прищуривается.       — Да, — следует незамедлительный ответ. Стелла приподнимается на руках и садится, скрестив нога на ногу. Потирает затёкшую шею и задумчиво добавляет: — если у меня отобрали воспоминания, то я хотела бы их вернуть. Они ведь... Мои. Часть меня? — полувопросительно проговаривает она и отрицательно качает головой собственным неозвученным мыслям: — а если у меня нет прошлого, то я имею полное право об этом знать.       — Верно, — соглашается Дань Хэн, потому что, в общем-то, и возразить ему нечего.       Разве что молча восхититься самообладанием девушки перед ним.       И прежде чем отвернуться к компьютеру снова, он задерживает взгляд на озадаченном выражении лица, незамечающем ничего вокруг себя.       Стелла тихо уходит, прихватив с собой недочитанную книгу. Дань Хэн не замечает, в какой именно момент она это сделала.       Точно так же он не замечает, в какой момент на экспрессе происходят те самые перемены.       Сначала он утром чувствует странный запах гари, а потом за завтраком обнаруживает в своей тарелке кривоватый кусок пиццы, на которую сыра (на сырные бортики, кстати, тоже!), курицы, помидоров, перца и красного лука явно не пожалели. Расплавленный сыр растёкся по тарелке и уже успел немного подсохнуть, курица была явно переварена, а мелко нарезанный лук больше напоминал крошку из тонких слайсов. Между зубов застревали твёрдные прожилки от помидоров, скрипели на всё тех же зубах семечки от перца. Тесто твердело на глазах, превращаясь в камень.       Но у Дань Хэна не хватает духа, чтобы раскритиковать этот кулинарный шедевр. В конце концов, это было съедобно и гораздо лучше тех экспериментов с едой, которые устраивала Химеко. И отчасти ему даже стало жаль Стеллу, которая сейчас сконфуженно сидела за столом и не знала, куда себя деть: к своей порции она не притронулась и глупо пялилась то на тарелку, то куда-то в сторону. Тонкие пальцы вцепились в мягкую подушку от дивана, прижимаемую к груди, чтобы хоть чем-нибудь занять руки. Химеко и Вельт смущенно переглядываются между собой, Март старательно разжёвывает отрезанный кусочек и в установившейся тишине отчётливо слышен хруст пересушенного теста, который, кажется, давит на Стеллу не меньше молчания остальных членов экипажа.       — Это... было неплохо, — прочистив горло, сдержанно начинает Вельт: правда пытается сохранять невозмутимое выражение лица. Март в эту секунду болезненно морщится, проглатывая очередной кусок – сухое тесто оцарапывает горло. — Для первого раза.       Март 7 активно кивает, соглашаясь и ободряюще восклицая: — я в первый раз чуть всю кухню не спалила! Так что у тебя, определённо, талант!       Стелла съеживается под доброжелательными взглядами окружающих и поднимается с места, на негнущихся ногах двинувшись в сторону раковины, где всё еще лежал невымытый противень.       Она как бы невзначай включает воду и берётся за губку с мылом: даёт возможность всем присутствующим сбежать подальше и забыть об этом, как о страшном сне.       И всё же Стелла не была бы собой, если бы не разобралась в допущенных ошибках (оказывается, тесто следует смазать оливковым маслом и придержать его в теплом месте перед готовой), потому что если она поставила себе какую-то цель — она её добивается. И если в какой-то кулинарной книге было сказано, что вкусный завтрак – залог хорошего настроения на весь день, то Стелла приготовит этот вкусный завтрак своими руками. С любовью и заботой, как надиктовал более мелкий шрифт строчкой ниже. Она, правда, не знает, что такое любовь и почему в каком-то романе она описывается как нечто самое лучшее и самое худшее, что существует в мире. А ещё не знает, почему именно любовь объясняет какие-то нелогичные действия героев произведений. Не понимает, почему человек отказывается от самого себя, отдаваясь без остатку этому странному и нелогичному возвышенному чувству, у которого было больше противоречий, чем причинно-следственных связей. И какого чёрта там ещё химию приплетают?       А пицца спустя несколько неудачных попыток всё же получится такой, как надо: мягкой, пышной, эстетически неидеальной, но оттого не менее аппетитной.       Затем Дань Хэн ловит себя на мысли, что беспокоится за Стеллу даже сильнее, чем за Март. Он объясняет это себе тем, что Март хотя бы имела инстинкты самосохранения, в то время как Стелла, кажется, потеряла страх вместе с памятью ещё там, на Космической станции. Иначе чем оправдать её безрассудство, когда Зверь Судного Дня метит аккурат в Март, а она целенаправленно бросается ему наперерез, загораживая едва знакомую девушку собой? . . .      Ярило-VI — настоящее испытание. Даже для опытных первопроходцев. Что уж говорить о новичке вроде Стеллы? Как оказалось, много всего. И началось всё даже не с мусорок Белобога. И не с застрявшего в снегу Сампо. Началось всё с того, что на Ярило царствовала Вечная Мерзлота, с которой отлично боролся раскаленный Стелларон в грудной клетке его носительницы. Дань Хэн впоследствии даже задумывается о том, насколько противоречиво выглядит ситуация: одна Опухоль сковала целую планету вечными льдами и окружила стенаниями холодного ветра, а вторая дарила тепло, собираясь на кончиках обманчиво хрупких пальцев. Дрожащая Март жмётся поближе к Стелле и льнет к её рукам, то прося согреть шею, то жалуясь на заледеневшие щёки.       Стелла, натянув на голову капюшон, молча выполняет все просьбы. Уголки её губ спустя некоторое время приподнимаются в нежной улыбке. Почти любящей. Но она не может быть любящей, потому что Стелла не знает, что такое любовь.       — Дань Хэн, у тебя руки замёрзли, — замечает девушка, когда они идут вслед за Среброгривыми стражами по заснеженным полям.       Юноша поднимает взгляд на неё, переводит на покрасневшие ладони и неопределенно пожимает плечами. Не сказать, что его это сильно беспокоило.       Но у Стеллы было своё мнение по этому поводу: не дожидаясь ответа, она берёт чужие руки в свои и осторожно сжимает, боясь как-нибудь навредить или перестараться.       Кожу неприятно покалывает. От контраста температур Дань Хэн вздрагивает, удивленно взирая на сосредоточенное и предельно серьезное выражение лица подруги. Тепло медленно разливается по всему телу, разгоняет кровь, которая отчего-то начинает стучать в ушах вровень с участившимся сердцебиением.       Согретая Март бодро вышагивает рядом с ними, наблюдая за тем, как едва заметный румянец выступает на щеках обычно непробиваемого архивиста.       — Ты так смущён, Дань Хэн, — хихикает она, на что получает вопросительный взгляд янтарных глаз и строгий – серо-голубых.       — Это от холода, не выдумывай, — осадил девушку юноша и, ловко выскользнув из чужой хватки, мягко произносит, обращаясь к растерянной и оробевшей Стелле, которая, кажется, испугалась, что сделала что-то не так: — спасибо, этого достаточно. Мы почти пришли, — добавляет, указывая на показавшиеся среди деревьев высокие каменные стены.       — Не отставайте, — бросает через плечо Гепард, с нескрываемым подозрением оглядывая лица заключенных под стражу непреступников. Он с особенным недоверием задерживается на хитровато улыбающейся Март и стушевавшейся Стелле. Но, столкнувшись с ледяным взглядом Дань Хэна, спешно отворачивается, чувствуя, как по загривку пробегает табун мурашек. Эти ребята ему определённо не нравились. Разум утверждал, что от них будет немало проблем в недалёком будущем. Интуиция же подсказывала, что им можно верить и ничего дурного эти честные люди с искренне добрыми намерениями не задумали.       С другой стороны — в овечьей шкуре волки прячутся.       — Этот путь выглядит... заброшенным, — настороженно проговаривает Стелла, опуская голос до полушепота. Здесь, за промёрзшими каменными стенами, пронзающий насквозь одежду и вместе с ней, кажется, кожу, ветер перестал кусать замёрзшими снежинками нежные щёки и оцарапывать пересушенные руки. Редкие порывы достигали путников, бесцеремонно срывая с них капюшоны и хлёстко ударяя по лицам ледяным потоком воздуха. Суровый климат Ярило шёл вразрез с теми красочными описаниями, которые сильно (очень сильно!) устарели за прошедшие семьсот лет.       — Они же не собираются нас по-тихому прикончить где-нибудь? — испуганно пискнула Март. Стелла удивленно моргнула, так и спрашивая: «о чём это ты?».       Стелла наивная и до неприличия доверчивая.       Дань Хэн думает об этом, глядя на то, как недоуменно сводятся изящные брови на переносице. Мысль не получает дальнейшего развития и отпечатывается в памяти как какой-то неоспоримый факт. Первая аксиома в его исследовании. Что-то ему подсказывает, что она далеко не последняя.       — У них нет мотива для этого, — справедливо рассудил Дань Хэн, расслабленно прикрывая глаза. Его непроницаемое выражение лица, с которого просто невозможно считать эмоции, в этот момент кажется особенно хладнокровным и расчётливым.       — Пф, мотив может быть хорошо скрыт, — фыркнула Март, со знанием дела скрещивая руки на груди и как будто уже не боясь быть убитой в каком-то холодном переулке-коридоре.       — Они – члены организации, отвечающей за безопасность Белобога. Подумай ещё раз, учитывая этот факт.       — А что, если они солгали? — не отступает Март.       — Они не могут действовать своевольно в любом случае? — следом уточняет Стелла, краем уха вслушиваясь в бормотание идущего позали конвоя.       — Именно так. Все важные решения, в число которых входит устранение конфликтов с иномирцами, принимает власть. Самосуд – это всё равно что нарушение закона, — подтверждает Дань Хэн. — Так что нам нечего бояться. Пока.       — К вашему сведению, у меня очень острый слух, — показательно предупреждает Гепард, недовольно сверкнув своими льдисто-голубыми глазами. Злится.       Возможно, ему даже обидно слышать такие грубые предположения.       И, возможно, он чувствует небывалое облегчение, когда отправляет их на аудиенцию с Коколией. Это разрешает большую часть его сомнений, потому что, будучи воспитанным верным солдатом, он беспрекословно исполняет любой приказ, отданный вышестоящим лицом. * * *       — Что ты... — не то возмущенно, не то ошемленно начинает говорить Март, а заканчивает фразу с нескрываемым ужасом в глазах на громком выдохе: — делаешь?       Отвернулся на пять секунд – Стеллы как след простыл. Отвёл взгляд – Стелла уже разговаривает с каким-то прохожим. Отвлёкся на то, чтобы отписаться Химеко, что у них всё в порядке, — Стелла связывается с мусорными баками. Смотрит на них голодными глазами, полными восхищения и неописуемого восторга.       И даже остановить не пытается. Ни он, ни Март. Просто смотрят, не в силах поверить в происходящее. Она же не сделает этого, правда? Она же не полезет копаться в мусорном баке? Если она это сделает, то Дань Хэн точно не с этой парочкой. Он просто мимо проходил.       Но она делает это.       Приподнимает крышку и с живым любопытством осматривает содержимое. А потом — на этом моменте Дань Хэн чуть не роняет телефон из рук — начинает с самым серьёзным видом вытаскивать из бака... удивительно ровные, будто разрезанные по трафарету измельчителем, клочки бумаги.       Стелла выкладывает их в несколько рядов на скамейке и, наконец отлипая от мусорки, принимается сосредоточенно собирать лист бумаги в единое целое. Игнорируя мартовское «Ты же не собираешься его собирать?», она увлечённо прикладывает кусочек к кусочку. Да, она собирается сделать именно это. И делает это на удивление быстро, даже, можно сказать, играючи. Словно ей вручили детский пазл, явно недооценив умственные способности.       И Стелла, притихнув, зависает на долгие десять минут, читая открывшийся ей текст. Сидя на корточках перед скамейкой и опираясь локтями на металлическую поверхность, первопроходец вчитывается в каждую строчку и тем самым вызывает невнятную тревогу у Дань Хэна. Слишком уж сконцентрированна. И слишком неподвижна.       Письмо содержит настолько радикальные идеи касательно иерархии человечества и чудовищных способов достижения власти в погрязжем в хаосе государстве, что невольно начинает казаться, будто это чья-то безумная идея для антиправительственной книги, в будущем способной послужить священным писанием для всех вольнодумцев. Когда дело доходит до подробного описания пыток, применимых для самых несговорчивых, Стелла начинает ощущать, как поперёк горла встаёт горчащий ком, а в груди что-то пропускает удар, сжимаясь до точки и переверачиваясь вверх тормашками. Мутный взгляд дочитывает последние предложения и успевает заметить, что это писал гражданин, имя которого лучше сохранить в тайне, другому гражданину, имя которого не упоминается.       Лист бумаги прахом рассыпается в руках Стеллы без возможности на восстановление. Девушка, пораженная только что прочитанным, заметно бледнеет и теряет равновесие, оседая на мощеную камнем дорогу.       — Эй, ты чего?!       Сознание, вопреки паршивому самочувствию и внезапному головокружению, остаётся при Стелле и она (не без помощи Март и Дань Хэна) всё же поднимается на ноги.       И уже у следующей пары мусорных баков Дань Хэн решает, что нездоровый интерес Стеллы можно обернуть в общественную пользу: например, научить горе-исследовательницу сортировке отходов.       И его вежливое «А мех Пом-Пом — это влажный или сухой мусор?» определенно заставило Стеллу на секунду просиять. Потому что уже в следующую секунду она, полная энтузиазма, погружается в изучение этой темы. Март, не скрывая возмущения, смотрит на друга и задаёт одними глазами вопрос, который не удостаивается и капли внимания: «Ты что, её поддерживаешь?!». Дань Хэн, скрестив руки на груди, позволяет себе слабую полуулыбку, находя не то что-то милое в действиях своей новой подруги, не то что-то забавное, но ясное только ему одному на подсознательном уровне.       Не привязывайся. Не отягощай. Не подпускай. И самое главное — не влюбляйся, Дань Хэн.