Эки аңнаары

Сайрана прижимается всем телом к сырой земле. Ждёт, пока косуля напьётся, находит рядом с собой мосинку, выменянную у встреченного в лесу беглого красноармейца на олений тулуп, не торопясь прицеливается. Косуля поднимает голову, и их с Сайраной взгляды встречаются. “Не бойся,” – шепчет охотница и стреляет. Дома, пока Сайрана возится с со шкурой, и кровь капает на холодную землю, отец говорит: “Пойдёшь, дочка, вниз, в лес, поможешь старому Чоохтару. Плохи у них дела, говорят, звери да деревья против них повернулись. Зиму не переживут, коли не сделать ничего.” Сайрана презрительно кривит губы, но не смеет перечить. Конечно, если пускать к себе чужаков – тех, что “ваше благородие” и с погонами, или тех, что всё пытаются рассказать, какие они, карагасы, несчастные, тёмные и угнетённые – лес прогневается. Добраться до деревни старейшины Чоохтара ей нетрудно. Правда, лес как-то мрачнее, чем обычно. Звери будто бы напуганы, да ветер воет, что аж не по себе становится. Впрочем, Сайрана и не к такому привыкла. Лес не пугает её. Главное, не попасться на глаза патрулям – ни той стороне, ни этой. Была б её воля, да хватило бы сил – провалились бы обе под землю со своими окопами да винтовками. Собралось их в доме Чоохтара, таких смелых – или, думает Сайрана, никому не нужных – немного. Непонятно, как ещё держится красная армия, ежели из таких она и состоит. Старик, да девка, да матрос, да погорелец из соседней деревни – будь её воля, Сайрана с такими бы на охоту не пошла. Но дело, похоже, действительно серьёзное, раз и красные, и белые про свою вражду забыли, и старейшина их взашей не гонит. А потому, что бы там, в лесу, ни было, против него Сайране только с ними и идти. По лесу они едут молча – а там, и вправду, творится неладное. То на трухлявом пне блеснёт стекло дорогущее – “нам здесь чужого не надобно”, думает Сайрана, и рявкает на Василису, девку красноармейскую, чтобы та его выкинула – то следы, будто кто один пешком по лесу шёл, да и сами – будто бы копыта. Сайрана идёт перед телегой, высматривая, куда пошёл чужак. Была б её воля, да хватило бы сил – не топтали бы всякие, будто бы копытами, её землю. На поляне, где следы обрываются, по дереву скачут белки. Странные – им бы убегать, от людей-то, а они своими чёрными глазёнками смотрят и не боятся даже. Сайрана, слишком сильно увлечена следами, чтоб заметить заранее, как Василиса подходит ближе – и белка, вереща, вцепляется ей в лицо. “Дура – девка,” – презрительно думает Сайрана и кидает камень. Когда она понимает, что охотятся тут не они – а на них, Сайрану пробирает дрожь. В мыслях у белки – такая чернота, что хочется с мылом вымыть душу. Ещё чуть-чуть, и она не выдержит. Дело спасает Елизар, погорелец из соседней деревни. Он втыкает у телеги кол, и вокруг него из сырой земли прорастает густой кустарник. Сайрана косится на него и чуть заметно кивает. Тоже знающий человек, стало быть. Не совсем пропащая душа. Надо потолковать будет, как поспокойнее станет. Если доживут они – а в этом Сайрана начинает сомневаться. Доживут ли? И, когда со зверьками покончено, они едут дальше – по следам странной телеги без лошади и не менее странных сапог. Когда они слышат сдавленный стон: “Помогите!”, выясняется, что с самим лесом здесь тоже неладное творится – не видала раньше Сайрана, чтобы деревья людей хватали и кровь человеческую пили. Два тофаларских охотника, повисшие на ветках, едва живы. Когда дерево со стоном и скрипом наконец падает, охотники благодарят их по-русски, и рассказывают, что видели. А потом – один из них переходит на тофаларский, обращаясь лишь к Сайране. “Куда ведёшь этих людей? Они ведь придут потом, к нам в деревню придут, к вам придут, они ведь теперь знают…” – он сбивается, сплёвывает кровью, шепчет дальше, как в горячке, – “Только беды от них ждать. Заведи их в лес, лучше будет, не тронут нас…” – и смотрит умоляюще. “Кому поможешь,” – шелестят деревья, – “своим ли? Чужим?” Сайрана смотрит на Елизара. Тот сжимает обгоревший кол – последнее, внезапно понимает Сайрана, что у него осталось от родной деревни. Потом на Василису. Та крутит в руках Маузер, будто бы он от того, что в лесу прячется, защитить может. “Дура – девка, да пропадёт ведь,” – думает она. Потом переводит глаза на охотника. Тот наклоняет голову, как птица, и ждёт. “Нет,” – отвечает Сайрана, с трудом подбирая слова. Со словами ей всегда туго приходилось. – “С этими людьми я вместе охотилась. Они меня не бросили. Не могу я их в лес завести, да и лес такого не примет.” Охотник цокает языком и качает головой. А потом переходит на русский, будто ни в чём не бывало: “Ну, ежели отдохнуть надо будет, наша деревня в ту сторону. Заходите,” – и, волоча на себе товарища, ковыляет прочь. “Своим ли? Чужим?” – всё шепчут деревья.