Часть 22. Шёпот.

Стоило мне пересечь порог дома и... ничего не случилось. Абсолютно. Никакого шороха, никаких шагов навстречу. Меня не встретил ни Вальтер с заплаканными глазами, ни Вальтер, готовый сорваться в гневном порыве, ни Вальтер вообще. Дом молчал. Привычно, почти враждебно. Только где-то глубже, в тёплом полумраке, сквозь плотную ткань тишины, я уловила еле слышное, ровное сопение, негромкое, мирное, почти детское. Как дыхание того, кто ждал, пока не сморгнул. Кто просто не выдержал и уснул. Бедняга… Значит, правда ждал. До последнего. А потом просто отключился. Даже не дошёл до постели, не захотел или не смог. Уснул там, где силы его оставили. Не в спальне, а на диване... Как будто боялся пропустить звук ключа в замке, словно был на страже. Я прошла мимо него почти неслышно, на цыпочках, будто боялась спугнуть ту хрупкую тишину, в которой он спрятался от своего волнения. Зашла в ванную, переоделась в обыкновенный, привычный домашний комплект: мягкий топ, вытертые шорты, те, в которых не жаль ходить по дому. Умылась холодной водой, будто хотела с лица стереть не только усталость, но и вину, и опоздание, и всё, что между. Когда вышла обратно в гостиную, то остановилась на полпути. Он сидел, не лежал, а именно сидел, как будто по-прежнему ждал. Его голова склонилась набок, на груди застыл телефон, пальцы всё ещё слабо сжимали его, как будто и во сне не отпускал надежду, что я всё-таки появлюсь. Сердце сжалось. С тем странным давлением, когда ты вдруг осознаёшь, что тебя правда ждали, как ждут тех, кто нужен. Я подошла ближе, аккуратно, коснулась плеча и наклонилась к нему совсем близко, чтобы не тревожить голосом воздух. — Вальтер... — тихо, почти шёпотом. — Вальтер, просыпайся... Он вздрогнул резко, как будто вынырнул из глубины. В темноте, видимо, не сразу понял, где находится и кто перед ним. Его взгляд метался, зрачки были широкие, неуверенные, как у того, кто только что сбежал из сна. Я сжала его плечо чуть крепче, но не для того, чтобы разбудить, а чтобы вернуть. — Прости, — сказала я, глядя на него, но не уверена, слышал ли он. — Я задержалась на работе. Идём... спать. Он поднялся с дивана, тяжело, будто каждая мышца протестовала, будто тело всё ещё не до конца проснулось, и машинально взял меня за руку. Шёл рядом, чуть позади, касаясь плечом моего и в этом прикосновении не было упрёка, только усталость. Он не говорил ничего. Лишь когда мы поднялись по лестнице, прошли коридор, он заговорил почти во сне: — Ты не отвечала на сообщения... и звонки... Я... волновался, — промычал, вжимаясь лицом в моё плечо, как будто искал в нём опору. И вот тогда, только тогда я почувствовала. Запах. Не едкий, не дешёвый, не перегар. Просто вино. Красное, терпкое, с ноткой чего-то знакомого и очень человеческого. Попытка справиться, попытка отогнать тревогу, заполняя тишину хоть чем-то. — Много выпил? — спросила я спокойно, без иронии и без оценки, когда мы вошли в спальню, а он рухнул лицом в подушки, не раздеваясь, не спрашивая ничего. — Ммм... вино... Там... бутылку, — пробормотал, не открывая глаз. И, кажется, в ту же секунду заснул окончательно. Я осталась стоять на месте, всматриваясь в его очертания, в беспомощную, уязвимую позу, в ослабшие плечи. Бутылка вина, может, и не конец света. Для Марка, например, это вообще как вода: он может влить в себя литр и остаться на ногах, ещё и анекдот рассказать. Хорошо ли это? Не знаю. Я не судья. У них разная жизнь. Разная боль. И разные причины пить. А Вальтер... Моё солнечное, живое, чистое существо... Он ведь не умеет пить... Даже учитывая его габариты, бутылка вина для него — как удар битой по затылку. Не привык. У него, кажется, и не было в жизни поводов заливать страх в бокалы. И если сегодня он дошёл до бутылки... значит, ему было страшно. Страшно так, что тело не справлялось. Сердце не справлялось. И он попытался утопить это хоть в чём-то. Хоть как-то. Не сломаться. Не выбежать на улицу. Не поджечь город от паники. И именно от этого, от этой простой, беззащитной человеческой боли в груди стало стыдно. Не за опоздание. Не за звонки. За то, что я заставила его чувствовать себя ненужным. Я проснулась от звонка. Резкого, назойливого, будто кто-то бил молотком по раскалённому металлу, загоняя звук прямо в центр черепа. Он отдавался в висках тупой болью, растекающейся по черепной коробке, как яд. Гудело, словно после дешёвого пойла, вылитого в пустой, давно не знавший отдыха организм. А рингтон... рингтон был не просто раздражающим, он казался церковным колоколом, который били в глухую, провинциальную ночь. Одинокий, громогласный, беспощадный. В темноте я нащупала телефон и, щурясь, взглянула на экран. Шесть утра. Пресвятая Богородица… Я поспала, если совсем по-честному, часа два. От силы. И то с перерывами. Пальцы будто чужие, неповоротливые, онемевшие. Я поднесла телефон к уху, тут же снова завалилась на подушку, не открывая глаза. Рука вслепую легла на лоб, прикрывая лицо от тусклого серого света, пробивавшегося сквозь плотные, но не всесильные шторы. — Марк?.. Шесть утра… — голос с трудом протиснулся наружу, пересохший, хриплый, скребущий по горлу. Я еле ворочала языком. — Тебе самому не стыдно мне в такое время звонить?.. Ты сколько спал?.. На том конце трубки бодрый, почти весёлый голос, как нож по стеклу: — Ну вообще-то я ещё даже не ложился. Да и не ной, мелкая. Я тебя, между прочим, обрадовать хотел. Можешь дрыхнуть хоть до обеда. Я молчала, прислушиваясь к его словам, к тому, как колотится сердце, к боли под глазами, пульсирующей на скулах. — В центре какой-то мудак теракт устроил, — продолжал он, — половину города перекрыли, повылазили все: и менты, и ФБР, и спецура. Кишат, как муравьи. Так что ты уж не лезь туда, лишний раз высовываться — себе дороже. Можем дело по Ирану пока отложить. Хочешь подъеду, добьём всё у тебя, хочешь завтра всё закроем. Время у нас есть, пару дней точно. Мы и так за ночь с тобой много успели закрыть. Я не ответила сразу. Только медленно выдохнула, чувствуя, как грудная клетка наполняется слабым, вязким облегчением, будто кто-то капнул тёплого масла в промёрзший механизм внутри. Не тащат. Не дёргают. Не надо подниматься в шесть утра в хищное серое утро, чтобы снова кому-то что-то доказывать. Перерыв. Официальный, одобренный голосом, которому я доверяла, как себе. Иногда даже больше. — Это лучшее, что я от тебя слышала за последнее время, — пробормотала я, почти не шевеля губами. Он хмыкнул. В этом коротком звуке была мягкость, редкая, почти неуловимая. Она у него проскакивала только когда был по-настоящему спокоен. — Принял. Спи, не мучай себя. Завтра всё добьём. Связь оборвалась. Гудок отозвался в ушах тишиной, в которой было больше сочувствия, чем в любых словах. Я уронила телефон куда-то между подушкой и одеялом. Даже не открыла глаз. Лежала, слушая, как стучит кровь в висках, как гулко перекатывается боль от затылка к лбу. Голова была тяжёлой, тело — ватным, будто не я принадлежала ему, а оно мне. Но главное... не надо было вставать. Никто не ждал, не тянул, не подгонял. Не сегодня. Сегодня мне разрешили просто поспать. Я еще никогда не была так сильно благодарна за такую возможность... Я не помнила, когда в последний раз сон был таким… тёплым. Полноценным. Настоящим. Не тяжёлым беспамятством на грани обморока, а именно сном. Глубоким, как дно колодца, сладким, как забытая по неосторожности карамель на языке. Даже несмотря на привычку вставать рано до рассвета, с мыслью, что встают сильные, а спят только мёртвые, в этот раз я проспала до полудня. Просто вырубилась. Ну, а что?.. Работа до трёх ночи, дорога домой к четвёртому часу утра, и Марк, этот бездушный гад, с его звонком в шесть... Так что, да, я проспала. И ни капли не жалею. Открыла глаза уже тогда, когда солнце со всей своей беспардонностью било по лицу сквозь шторы. А рядом он. Вальтер. Не спал, но и не двигался, только смотрел, будто боялся спугнуть то редкое мгновение, когда я позволяла себе быть хотя бы выспаться. Никаких команд, тревог, звонков. Только мы. Его тёплая тень рядом и лезущее в лицо солнце. — Ты сегодня дома? — голос его был почти шёпотом. Он придвинулся ближе, рассматривая меня. Я ничего не сказала. Лишь кивнула и зарылась лицом в его грудь, упираясь лбом в кожу, пахнущую им и тёплыми снами. Как будто делала так всегда. Как будто было можно. А почему нет? Это же мой парень. Моё длинноволосое чудо. Разве я не имею права зарыться в него и просто дышать? По-моему, имею. Более чем. Он провёл ладонью по моему плечу и я вздрогнула. Зубы сомкнулись в спазме. Прямо по синяку. Прямо туда, где ещё болело от приклада винтовки. Мог бы и нежнее, романтик, блять... — Синяк… что-то случилось? — прошептал он, пальцами будто читая по коже следы, оставленные вчерашним днем. — На стрельбище была, ничего серьёзного, — пробормотала я, уклоняясь от его взгляда, от его заботы. Я не хотела объяснять ничего. Синяк. Обычный. Ничего серьезного. Некоторое время мы ещё лежали в тишине. Пространство между нами дышало, тянулось, искало точку равновесия. Но спина начинала ныть, я слишком долго не двигалась. Пришлось выбираться из постели, собрать себя по частям и выпрямиться. На кухне я запустила стандартный ритуал: сигарета, кофе, сигарета. Вальтер, быстрый, как всегда, прошмыгнул в ванную, сполоснулся и, словно по привычке, занялся завтраком. Его присутствие не требовало слов, он просто был, делал, стоял рядом. И иногда этого было достаточно. — Я через две недели полечу в командировку, — сказала я, не отрывая взгляда от чашки, будто всё ещё надеясь, что утро не началось по-настоящему. Ну или, скорее, день... Он обернулся, чуть наклонив голову, как делают собаки, когда не уверены, поняли ли правильно. — В командировку? Куда? — спросил он, не прекращая двигаться, но уже внимательно, чуть напряжённо. Вот и началось. И как объяснить, что «по делам» — это не поездка в офис? Что слово «командировка» — это эвфемизм для глухих дорог, чужих лиц и риска? — Да так… Азия, — пробросила я, делая глоток. Может, пронесёт. — Азия? — он усмехнулся, перекинув омлет на тарелку. — Рин, а конкретнее? Или у меня три попытки? Ладно, давай. Китай? Корея? Япония? Я закатила глаза и усмехнулась краем губ, не удержавшись: — Это весь твой арсенал? Прямо триада истинного туриста. Как будто Азия за пределами этих стран не существует. — Нет, ну я просто… — он сел рядом, поставив передо мной тарелку с омлетом. — Ну хорошо, раз не туда, то куда? Я допила последние глотки кофе. Поставила чашку. Взяла вилку. И вдруг стало сложно. Не страшно, а тяжело. Говорить. Слушать. Объяснять. Вальтер знал, с кем связался. Он никогда не пытался меня остановить, не задавал вопросов, если чувствовал, что ответы будут не тем, что он хочет услышать. Но он был рядом. А значит, теперь придётся делиться. Хоть чем-то. — Иран, — спокойно сказала я, делая вид, что жую, хотя рот вдруг пересох. Вилка в его руке замерла, а потом со звоном выпала и стукнулась о кафельный пол. Чистый, холодный звук, рассекший воздух, как капля масла, попавшая на раскалённую сковороду. И повисло напряжение, ровно такое, какое я и ожидала. Ни крика. Ни вопросов. Пока. Только тишина. И я была готова к любой его реакции. Даже если он взорвётся. Даже если будет молчать. Потому что, в конце концов, это моя жизнь. Моя работа. И я не стану её менять только потому, что Вальтер будет переживать. Он уже знал, кого любит. Вальтер молча поднял вилку с пола. Его движения были слишком медленными, слишком осторожными, как у человека, который только что получил удар, но ещё не понял, насколько сильно он задел. Он посмотрел на меня и я в этом взгляде увидела слишком многое. Отрицание, испуг, непонимание, злость. Не открытую, не опасную, а такую, что вгрызается изнутри, тонет под слоем вежливости. Он был похож на человека, которому только что сказали, что его любимая собака сбежала в лес и, возможно, не вернётся. Он не знал, как реагировать. Не знал, что чувствовать. И пытался это спрятать. — Это… обязательно? — голос его дрогнул, как у кого-то, кто уже знает ответ, но цепляется за шанс, что он может быть другим. — Это же… опасно. Я с трудом сдержала раздражение, почти физически ощутив, как оно ползёт вверх по позвоночнику, как горячая ртуть. Такое банальное, до боли очевидное утверждение, что оно лишь подлило масла в огонь. Вот он, этот момент: когда кто-то тычет пальцем в перец чили и делает открытие — он острый. Я понимала, что он волнуется. Его тревога настоящая, не наигранная, не навязанная. Но, Господи, как же бесила эта его вежливость. Эти дрожащие фразы, будто он боялся не сказать глупость, а вообще дышать лишний раз. Лучше бы накричал. Лучше бы сорвался. Лучше бы швырнул чем-то, хлопнул дверью, обозвал дурой, закричал, что я не поеду. С таким гневом я умею работать, он мне понятен, он живой. А сейчас передо мной сидел щенок с опущенными ушами, которого выкинули на мороз. И я чувствовала себя той, кто это сделал. — Обязательно, — коротко ответила я, стараясь не показать, как раздражена. Лучше жёстко, чем фальшиво ласково. Лучше сразу. Он не стал спорить. Просто кивнул. Тихо, словно проглотил воздух. Как будто смирился с тем, что переубедить меня невозможно. И правильно. Он ведь не дурак, он всё понимает. Его молчание — это тоже выбор. Смирение, осторожность, горечь, всё в нём смешалось, но он ничего не сказал. Не стал давить. И, наверное, это было мудро. Потому что в моих делах для него нет места. Не его территория. Не его правила. Весь день прошёл на автомате. Мы почти не разговаривали. Не ссорились, не ругались, просто каждый занимался своим, будто живём в разных мирах, временно сдвинутых по оси. Я была даже благодарна за это молчание. Оно не лезло под кожу. Оно дало мне пространство, чтобы в голове снова прокрутить план. Прикинуть ещё раз, кого берём с собой, кого лучше заменить. Если бы я забрала с работы ноутбук, я бы уже в сотый раз открыла список имён и прошлась бы по ним, отсеивая слабые звенья, проверяя всё до последнего пробела. А так... оставалось только перемалывать всё в уме, опираясь на память и интуицию. Вальтер не мешал. Он не спрашивал. Не напоминал о себе. И в этом, как ни странно, была его забота. Когда стемнело и мы легли спать, он всё так же ничего не сказал. Не коснулся. Не попытался приблизиться. Просто лёг рядом, как всегда аккуратно, на своей стороне. И я почему-то подумала, что, возможно, он действительно обиделся. Не до сцены. Не всерьёз. Но... глубоко внутри. Ощутил, что я провела черту и не пустила дальше. Он ведь и раньше не делал первых шагов, он не касался меня без приглашения, не пытался перешагнуть границу, которой я сама до конца не понимала. Словно ждал. Терпеливо. Настойчиво, но молча. И, признаюсь, я не давала ему поводов надеяться. Мне нравилось смотреть на него — это правда. Его лицо после душа, капли воды на плечах, полотенце, небрежно завязанное на бёдрах… Я ловила себя на взглядах. Часто. Гораздо чаще, чем признавалась себе. Но дальше этого дело не шло. И вот теперь я лежала рядом с ним, слушая его ровное дыхание, и думала: а он сдерживается? Или просто не хочет? Может, я переоцениваю? С другой стороны, вчера меня не было весь день. Что мешало ему уединиться в душе? Или... он правда держится? Интересно, как долго он сможет так? Сколько ещё протянет, если мы спим в одной кровати, а я даже пальцем не касаюсь его, не даю ни намёка, что готова идти дальше. Сломается? Уйдёт? Найдёт кого-то, кто будет проще, понятнее, ближе? Или будет просто... терпеть? Потому что он Вальтер. Потому что он умеет ждать. Потому что он решил, что я — это важно. И я вдруг поняла, что именно этот вариант мне кажется самым возможным. Он не из тех, кто уходит. Не из тех, кто срывается. Он просто будет рядом, даже если больно. Даже если бессмысленно. Даже если его не просят. Он не ломает стены, он сидит у их подножия, пока ты сама не откроешь дверь. И это… страшно. Потому что он всё делает правильно. А я не знаю, как быть с тем, кто не ломает меня. Утро прошло, как всегда. Привычно. Механически. Я проснулась раньше него, выпила крепкий, горький кофе, выкурила сигарету у открытого окна и ушла. Вальтер даже не шелохнулся. Спал, свернувшись под одеялом, как будто в этом доме ему было по-настоящему спокойно. И, может быть, это должно было меня радовать. Но, по факту, внутри было только лёгкое напряжение, еле уловимое, как заноза под ногтем. На работе мне всё ещё было легче. Привычнее. Грубее, но честнее. Я по-прежнему пыталась внушить себе, что жить с Вальтером — это хорошо. Что он вписался в мою жизнь, как недостающий фрагмент. Но с каждым днём эта уверенность становилась всё более хрупкой. Он был рядом, и это пугало. Не потому, что он был не тем, кем казался, а наоборот. Потому что он слишком правильно себя вёл. Слишком покорно, слишком спокойно. Не шумел. Не предъявлял. Не рвался туда, куда не звали. Он просто был. И я знала — это он. Это его суть. Он такой. Но всё равно не могла избавиться от ощущения, будто жду удара, которого не последует. Как будто кто-то сменил правила игры, а я всё ещё продолжаю играть по старым. Я не привыкла к таким мужчинам. Слишком мягким. Слишком бережным. Но, в конце концов, это не повод его выгонять, правда? Тем более, если вся вина его в том, что он держится прилично. А на работе... Господи, там всё по-прежнему пахло кровью, потом и злостью. Ни капли вежливости, разве что секретарша учтиво улыбалась, подсовывая отчёты. И это... это было безопаснее. Привычнее. Там меня никто не гладил по плечу и не спрашивал шёпотом, не больно ли. Работа закрутилась в своё безжалостное колесо. День за днём мы с Марком прокуривали воздух в офисе, составляя и переделывая план поездки в Иран. Прогоняли риски по кругу, как молитву, возвращаясь к одним и тем же пунктам, потому что знали, что в этом деле не бывает мелочей. От любого «а если» могла зависеть жизнь. Моя. Его. Чья-то ещё. Мы понимали это, поэтому ни одна деталь не казалась нам второстепенной. Мы ругались. Часто. Иногда до хрипоты, с матами, с разлетающимися папками и хлопаньем дверей. Но продолжали. Потому что Марк был профессионалом. Потому что он знал: мы оба слишком много на кон поставили. Работа, дом, снова работа. В офисе — Марк и сигареты. Вечером — Вальтер и ужин. Всё по кругу. День за днём. До тех пор, пока до вылета в Иран не осталась неделя. И вот тогда началось самое интересное. Пришли люди. Те самые, с кем предстояло лететь. Кадир. Сарраф. Вардан. Те, кого мы привлекли отдельно. Не мои люди, не из нашей крови, но согласились работать подо мной. Это уже было о чём-то. Остальных пару человек из «наших» мы с Марком выбрали в охрану. Проверенные, надёжные. Но опора — эта троица. Кадир, Сарраф и Вардан. Кадир — отменный головорез, хоть и не сказать, чтобы рослый. Марк уверял, что этот парень — машина. Тихий, собранный, без лишних слов. Специалист в том, о чём лучше не знать. Любит… нестандартные методы. Я не стала спрашивать. Мне и описания хватило, чтобы не влезать в подробности. И уж точно не становиться ему поперёк дороги. Сарраф и Вардан — переводчики. Без них в Иране мы бы были как слепые дети в лабиринте. С ними тоже было непросто. Первый поначалу включил дебила: прикинулся непонимающим, закосил под идиота. Но стоило мне поговорить с ним лично, как он вспомнил, на кого обычно работает, и расцвёл, как весна. Деньги, правильный тон и немного давления сделали своё. Вардан, напротив, оказался удивительно прост. Из тех, кто вписывается в любую заварушку, потому что в жизни ищет не смысл, а веселье. «Иран и возможность сдохнуть от рук картеля известного бразильского наркобарона? Почему бы и нет?» — такой у него был взгляд. И это одновременно раздражало и вызывало уважение. Про остальных говорить не имеет смысла. Это были люди Марка и моего отца. Старые, проверенные. Те, кому он доверял, а значит и я тоже. Таких не хочется отправлять на передовую, потому что их жалко терять. Но именно им можно доверить собственную спину. В общем, компания собралась... колоритная. Я чувствовала себя Белоснежкой среди гномов, если бы гномы были вооружены до зубов, выше меня на голову и тяжелее в два раза. Ну, кроме Кадира... Мы с ним примерно в одной весовой, и это меня почему-то забавляло. Хоть один человек в команде, рядом с которым я выгляжу не как девочка с пистолетом в мире титанов. Смешно. Нашла себе подружку среди мясников. Неделя до вылета — самое поганое время. Ни вперёд, ни назад. Всё уже готово, и всё ещё под вопросом. Проверено сто раз, перечитано, пересчитано, но внутри всё равно тянет, как перед прыжком с высоты — неуверенность в собственном весе, в прочности каната, в том, выдержит ли сердце, когда всё это начнётся по-настоящему. — Повтори ещё раз, — хрипло сказал Марк, прикуривая. Я кивнула и начала. Голос был ровным, привычным, как у человека, который уже не говорит, а просто перечисляет. Как будто не жизни и смерти касается, а рецепт рагу озвучиваю. — Вылет в ночь на пятницу. Аэропорт, частный терминал, всё через «вторых». Встречают нас в Захедане, там наемники Хулио, они забирают нас и ведут на базу. После переезд в Хаш, там работа. Пару дней максимум. Если всё пойдет по плану — обратно тем же путём. Если нет… — я сделала паузу, посмотрела на сигарету в руке и пожала плечами. — Если нет... импровизируем. Марк хмыкнул, затянулся глубоко, как будто хотел успокоиться табачным ядом. Я тоже затянулась, и не потому что хотелось — просто потому что так надо было, привычка уже. — Кадира я пересмотрел, — вдруг сказал он, — этот чёрт реально знает, что делает. Я бы даже не удивился, если он бывший Моссадовец, или из французского легиона. — Идеально, — кивнула я. — Главное что, в случае чего, знает как быстро убивать. Господи, если ты всё ещё слушаешь, просто пусть это пройдёт гладко. Я не прошу чуда. Я прошу логистику. Остальное я сама. Домом за эти дни почти не жила. Просыпалась и сразу в офис. Возвращалась поздно, с выпитым кофе в желудке и гудящей головой. Вальтер не спрашивал. Не приставал. Просто принимал меня как есть: уставшую, молчаливую, почти призрачную. Готовил. Иногда оставлял записки, ничего лишнего, просто «ужин в духовке», «не забыла про паспорт?», «постирал твою чёрную рубашку». И от этих записок было… больно. Потому что я не знала, зачем он так. Зачем он рядом, когда я как камень, холодная, сосредоточенная, жесткая. Но он был. Не требовал. И от этого хотелось выть. Потому что я не заслужила. И потому что не могла ответить ему тем же. Один вечер перед самым отлетом я всё-таки осталась дома. Была уверена, что засну сразу. Но, как назло, не спалось. Вальтер сидел на кухне. Свет был приглушён, чайник уже остывал. Он просто сидел, ни в телефоне, ни с книгой. Смотрел в окно, будто чего-то ждал. — Не спится? — спросила я, заходя на кухню. Он обернулся, улыбнулся чуть-чуть, и этого было достаточно. Не жалость. Не допрос. Просто присутствие. Я села напротив, обхватила кружку пальцами. Мы так и сидели, не говоря ни слова. Чай остыл. Усталость подкрадывалась со всех сторон, как хищник. Но я знала, что эти молчаливые вечера важнее тысячи разговоров. Потому что он не упрекал. Потому что он не отворачивался. Просто позволял тишине быть. А я… я пила холодный чай, уставилась в свои ладони и думала, что, возможно, именно сегодня последний вечер перед тем, как всё встанет с ног на голову. Даже если формально ничего не изменится. Даже если я вернусь. — Вальтер, — сказала я тихо, почти шёпотом. — Я… наверное, вела себя как полная сука. Последние дни. Или даже недели... Он медленно повернул ко мне голову. Без удивления. Без напряжения. Только с тем особенным вниманием, которое он всегда включал, когда я говорила серьёзно. — Знаю, — просто сказал он. — Но и понимаю тоже. Я подняла на него взгляд. Никаких претензий. Ни капли боли. Ни театра. Только честность, от которой захотелось отвернуться. — Я так сосредоточилась на работе, на этом чёртовом плане, на людях, на рисках… Ты был рядом, и это как будто… мешало. Не в плохом смысле. Просто... Мне нельзя ни о ком думать сейчас. Понимаешь? Он кивнул. Медленно, спокойно. И снова ничего не сказал сразу, не полез с утешениями, не стал трогать или обнимать. Просто выждал паузу, а потом сказал, очень просто: — Я просто… хочу, чтобы ты вернулась домой. Эти слова разрезали меня куда сильнее, чем любые упрёки. Оттого, что в них не было давления. Только просьба. Только надежда. — Я вернусь. Но сама себе я в это не верила. Не до конца. Потому что план, каким бы выверенным он ни был, это всего лишь план. Потому что в Иране нас никто не ждал с цветами. Потому что в любом моменте что-то могло пойти не так. Но я не могла сказать ему иначе. Не могла оставить его с правдой. Хоть на этот вечер я хотела оставить ему хотя бы надежду. Он всё понял. Он знал, что я говорю это больше для него, чем для себя. Но снова не стал задавать вопросов. Только чуть склонил голову, как будто услышал то, что хотел, и этого ему хватило. — Тогда я подожду, — сказал он. — Сколько надо. Просто… возвращайся. Он поднялся первым. Убрал кружки, выключил свет. Мы ушли в спальню в тишине. Я лежала к нему спиной, не в силах уснуть. В голове путались мысли, как смятая простыня, всё казалось неловким, неуместным, тревожным. Хотелось выкинуть эти чувства прочь, отмахнуться, сосредоточиться на завтрашнем, на маршрутах, на людях, на бумагах… но всё, что я чувствовала сейчас, это его тёплая спина рядом, его дыхание, размеренное и спокойное, как будто он живёт в другой реальности, где всё проще. А я... я не знала, чего хочу. Послать всё к чёрту и провалиться в темноту. Или просто дотронуться до него. Почувствовать, что он не фантом, не иллюзия, не случайность. Что я имею право. Развернулась и придвинулась ближе, осторожно, неуверенно, как будто пробовала лёд на прочность. Прижалась к нему животом, лбом, всем телом, будто искала тепло, которое могла бы украсть без спроса. Он чуть вздрогнул от неожиданности, развернулся ко мне, глядя с удивлением. — Рин?.. Всё хорошо? — его голос прозвучал мягко, с ноткой беспокойства, но почему-то я услышала в нём не заботу, а... насмешку? Или упрёк? Может, мне это показалось, но прозвучало так, будто он не ожидал от меня ничего, кроме холода. И теперь удивлён. Слишком удивлён. Будто я, такая гордая, свысока снизошла до тела. Будто пришла не за ним, а за прощением. Я почувствовала, как в груди начинает подниматься раздражение. Вон как... уже и прикоснуться странно. Спим в одной постели которую неделю, а стоит мне прижаться, как это вызывает у него недоверие. Или смешок. Или... я сама себе это придумала? — Просто… вылет завтра… я подумала… — прошептала я, прижимаясь теснее, надеясь, что он поймёт. Что увидит в этом жесте то, чего я не умею говорить словами. — Вот именно. Тебе нужно выспаться, — сказал он с мягкой полуулыбкой, обнимая меня и легко касаясь губами моей макушки. Что ж, туше. Я замерла. Он серьёзно сейчас? Я наконец-то, через чертову пропасть стыда и страха, пытаюсь приблизиться, а он говорит мне спи? Это шутка? Это… месть? За все дни, что я проходила мимо, за то, что отстранялась, молчала, ставила работу выше него? Он теперь просто отыгрывается, ласково, терпеливо, но с той снисходительной насмешкой, от которой хочется выть. Или я просто с ума схожу? Смотрю в лицо заботе и вижу отторжение. Я чуть отстранилась, но всё ещё оставалась близко. Его глаза встретились с моими, такие спокойные, открытые, будто он и не догадывается, что только что ударил по самому болезненному месту. Или догадывается и наслаждается? А может, он просто устал? Хочет спать? Только я уже не могла видеть ясно. — Вальтер… Я… — начала я, но слова тут же осели внутри. Как камень в горле. Всё, что хотела сказать, звучало глупо. Жалко. Ненужным. Он чуть склонил голову, улыбнулся уголком губ: — Ты?.. Я вздохнула. Упрямо. Слишком честно. — Хочу тебя… — выдохнула я слишком быстро, слишком высоким голосом, и тут же прокляла себя. Щёки вспыхнули, как в подростковом сне, тело будто предало меня: и голос не мой, и дыхание неровное, и взгляд дрожит. Поздравляю, Рин. Тебя, воспитанную винтовками и цифрами, выбило из равновесия одним мягким "спи". Он не ответил сразу. Просто смотрел. Словно ждал, что будет дальше. И от этого взгляда мне стало ещё хуже. Хотелось закричать. Скажи хоть что-то, черт тебя побери. Сделай хоть шаг. Протяни руку. Но он только смотрел. Спокойно. Терпеливо. И я снова не знала, он ждёт, потому что уважает… или потому что уже не хочет? — Рин, — снова сказал он, тихо, как будто говорил с кем-то больным или с ребёнком, — я думаю, тебе лучше поспать… В последние дни ты поздно возвращаешься… выглядишь вымотанной. Просто выспись. Вот оно. Догорающее терпение во мне взорвалось и не хлопком, а глухим взрывом внутри. Я вспыхнула вся, будто кожу кто-то облил кипятком. Он серьёзно? Это шутка? Это, блядь, серьёзно?! Я только что, собрав всю свою хрупкую, дрожащую решимость, призналась ему, что хочу его и не как сосед по кровати, не как уставший солдат, свалившийся лицом в подушку, а как женщина, как партнёр, как человек с телом, которому не чуждо желание и он… предлагает мне... поспать?.. — Да пошёл ты, — выдохнула я зло и резко скинула с себя одеяло, встав с кровати. Решение было спонтанным, почти детским — уйти. Прочь из этой постели, где меня слышат и не слышат одновременно. Провести ночь в одиночестве, в проклятой гостиной, на блядском диване, как наказание ему... или себе. Только вот он не дал мне дойти и до двери. Его рука резко и уверенно сомкнулась у меня на талии, потянула назад, к себе, не грубо, но достаточно крепко, чтобы я ощутила, насколько он сильнее. Я почти врезалась в него спиной, а он склонился ко мне, прижимаясь носом к моей шее, вдыхая запах, будто боялся, что я исчезну. — Куда идёшь, Рин? — шепнул он, и я готова была вцепиться ногтями ему в грудь. Потому что в этом голосе, мягком, снисходительном, обволакивающем... я слышала насмешку. Или мне казалось, что слышу. А это — ещё хуже. — Тебе смешно, Вальтер?! — рвано выдохнула я, срываясь. — Спасибо! Просто огромное тебе, блядь, спасибо! Да, я вела себя, как мразь! Ты сам выбрал остаться со мной! Я работаю. Я прихожу домой, как выжатая тряпка, и… всё, что я хочу — это хоть немного тепла. Просто немного! А ты?! Ты сейчас решил поиздеваться?! Именно так ты это видишь?! Супер, молодец, прекрасно, ты выиграл! Я яростно дёрнулась, пытаясь вырваться, но он только крепче обнял меня, не больно, но железно. И не отпускал. И в следующую секунду прошептал совсем тихо, почти в мою кожу: — Я не издеваюсь… Эти три слова были как удар. Не ладонью, не кулаком, а током. Прямо под рёбра, в сердце, в горло. Я замерла. Он не врал. Он и правда не издевается. Просто... я снова всё неправильно поняла. Или, вернее, я поняла так, как привыкла, через кривое стекло недоверия. Я ожидала подвоха. Видела усмешку. И слышала насмешку. А он... он просто пытался быть рядом. Быть нежным. Заботливым. А я читала это, как укол. И только теперь, когда всё моё тело было прижато к нему, я почувствовала, что именно упирается мне в спину. Господи... Нет, это точно не глок у него в трусах... Я бы узнала. Он хочет меня. Конечно, хочет. Просто не как я привыкла, не жадно, не в захват, не с ожиданием молчаливого "да". Он хочет, но сначала думает. Сначала о том, выспалась ли я. Поела ли. Жива ли буду после этого грёбаного рейса. Он думает обо мне, даже тогда, когда я о себе не думаю. И я стояла в его объятиях, растерянная, глупая, злая на себя больше, чем на него. Потому что он ни в чём не виноват. Это я привыкла, что за добром стоит требование, что за заботой — манипуляция. А он не такой. Он просто любит. И мне страшно. Потому что я не знаю, как с этим жить. Я застыла. Не потому что испугалась. Не потому что передумала. А потому что внутри словно что-то выдернули. Главный провод, отвечающий за движение, за инициативу, за решение. Я стояла, прижатая к нему спиной, чувствуя каждое его касание, каждое прикосновение, каждую деталь, через тонкую ткань между нами и не могла даже вдохнуть как следует. В голове был шум. Белый, сухой, раздражающий. Как в телевизоре, когда пропадает сигнал. Только вместо картинки была ошибка, глухая перегрузка. Я вроде бы хотела этого. Да даже не вроде бы. Я точно хотела. Я же сама заговорила, сама сказала это вслух. А теперь стою, как статуя, как будто тело ждёт команду, но не получает её. Ты же хотела, Рин. Получила. И что теперь? Вальтер прижимался ко мне, его дыхание касалось шеи, тёплое, чуть прерывистое, слишком честное, чтобы не чувствовать. Его желание очевидно. Оно между нами, не требует слов, даже взглядов. Но он не двигается. Он ждёт. Терпеливо. Как всегда. И этим своим ожиданием снова, будто между прочим, вытаскивает меня на свет, туда, где становится слишком ясно, кто из нас сильнее. — Я не хочу, чтобы всё закончилось так, как в прошлый раз, — тихо прошептал он, не отстраняясь, но и не торопя. — Я не хочу, чтобы секс со мной вызывал у тебя панику и слёзы. Понимаешь? Я закрыла глаза. Конечно, понимаю. Я ведь помню всё. Ту ночь. Тот срыв. Как я дрожала в его руках и не могла дышать. Помню, как он смотрел... не с упрёком, а с растерянностью. С болью, которую не мог разделить, только носить рядом. Он не винил меня. Не тронул. Заснул тогда со мной. И потом больше никогда не пытался. Ни разу. Я ведь тогда тоже думала, что справлюсь. Что прошлое где-то далеко. Что теперь всё по-другому. Но я ошибалась. Тогда. Сейчас... я не знаю. Я старалась об этом не думать, но это висело в воздухе, каждый вечер, каждую ночь. Мы спим в одной кровати. Я чувствую его тело рядом. Его дыхание. Его движение, когда он поворачивается на бок. Я вижу его по утрам, в полотенце, вижу, как он снимает футболку, как закидывает волосы, как уходит на балкон с чашкой кофе. Я всё вижу. И думаю. Много думаю. О нём. Я повернулась, стараясь не опускать взгляд. Не смотреть туда, где слишком явное подтверждение его желания, хоть и скрытое за темной тканью его домашних боксеров, в которых он спит. Смотрела только в глаза. В них было всё: тепло, тревога, терпение. И капля страха. За меня. Я прижалась лицом к его груди. Сердце у него било чётко, ровно. Не как у меня. — Ну… мы же можем… просто попробовать, — прошептала я, едва слышно. — Я же знаю, ты не обидишь меня… Я привыкла к тебе. Я живу с тобой... Я знаю тебя. Он молчал. Только тёплая ладонь скользнула по моему затылку, зарываясь в волосы. — Я думаю… — добавила я, — в этот раз всё будет в порядке. Хотелось верить. Господи, я молилась об этом, без слов, внутри себя, с той искренностью, которую обычно оставляют только на исповедь. Пусть всё будет в порядке. Хоть раз. Мы вернулись назад в кровать. Я чувствовала, как он обнимает, плотно, но не удерживая. Его руки лежали на талии и в этом касании читалась не жажда, не желание владеть, а... нерешительность. Он будто боялся сломать. Будто я не девушка, а рана, уже покрытая тонкой коркой, и любое неосторожное движение может сорвать её, снова заставить кровоточить. — Я не хочу, чтобы всё повторилось, — прошептал он, не отпуская, но и не прижимая сильнее. Его голос звучал будто издалека, слишком тихо для ночи, слишком бережно для мужчины, который лежит рядом с девушкой, сказавшей, что хочет. Я не знала, что ответить. Потому что это «повторилось» было для него не просто про наш прошлый неудачный опыт. Он помнил мою панику. Помнил слёзы, дыхание, сбившееся в клочья. Он помнил меня дрожащую, ослеплённую не его прикосновениями, а тем, что пришло из прошлого, из подвала, где не было света, и где никто не спрашивал разрешения. И он боялся. Боялся, что снова станет спусковым крючком. Я уткнулась лбом ему в ключицу, вдохнула знакомый запах, кожа, немного пота, немного соли и что-то неуловимо домашнее, от чего у меня каждый раз сжималось горло. — Я знаю, что ты не обидишь меня, — сказала я, чуть слышно, словно исповедовалась. Я чувствовала, как он дышит. Как будто держит себя в руках каждую секунду. Даже сейчас, когда я уже сказала «можно». Когда я буквально прильнула к нему и телом, и голосом. Он всё ещё выжидал. Пальцы прошлись по моей спине, потом чуть ниже, к пояснице. Каждое движение было словно вопрос. «Так можно?» — спрашивал его жест. И я отвечала молчанием. Отвечала тем, что не отстранялась. — Если хоть что-то покажется тебе не тем... — он не договорил. — Просто скажи. Он не рвался. Не спешил. Его ладонь просто лежала у меня на бедре, чуть ниже талии. Он не двигался. Просто ждал. И в этом молчании было так много... так много любви, что мне стало страшно уже за него. Он не понимал, насколько он для меня сейчас важен. Что я держусь на нём, как на последнем мосту между прошлым и будущим. Что он единственный, кто не требует, не тянет, не дожимает. А просто есть. Рядом. Тепло, терпеливо, сдержанно. Я не знала, кто из нас сейчас больше держался: он, чтобы не сделать ни одного лишнего движения, или я, чтобы не расплакаться от того, как это иначе. Как это бережно... И я, дрожа, но искренне, молча разрешаю. Потому что теперь доверяю. Я не помню, кто из нас первым потянулся, это было скорее не движение, а тихое внутреннее согласие. Как будто что-то внутри меня, сдерживавшееся годами, наконец позволило. Его ладонь легла на моё бедро, только теперь с куда более хрупким вниманием. Он будто бы боялся не коснуться, а сломать. Я уже не могла дышать спокойно, сердце стучало где-то между рёбрами, сбивчиво и неровно, как будто оно не принадлежало мне. — Всё хорошо, — шепнул он, наклонившись ближе. Его губы коснулись линии челюсти. — Я рядом. Я кивнула, не в силах ответить. Моё тело слушало его голос и тянулось к нему почти инстинктивно, как к источнику тепла. Он был не мужчиной, а чем-то вроде спасения. Или… прощения? Пальцы Вальтера двигались медленно. Он скользнул ими вверх по моему боку, задержался у края груди и замер, будто спрашивал без слов. Я посмотрела на него и сама подалась навстречу. Его ладонь легла на левую грудь, аккуратно, с почти благоговейной сдержанностью. Я чувствовала, как он греет кожу, как пальцы нежно обхватывают и чуть сжимают, будто пытаясь запомнить всё: форму, упругость, дрожь под пальцами. Большой палец скользнул по соску... едва-едва, как будто невзначай, и я вздрогнула. — Слишком? — И снова его шёпот, напряжённый, почти болезненный. — Нет… — я сглотнула. — Просто... непривычно. Он кивнул и продолжил, не меняя ритма, будто боялся опередить меня в этом танце. Каждое движение было осторожным, как будто он нащупывал меня заново, не только тело, но и душу под ним. Он опускался всё ниже, вдоль живота, по внутренней стороне бедра. Я чувствовала, как сжимается всё внутри, как внутренности медленно поднимаются к горлу от напряжения, но оно не было мучительным. Оно было… приятным. Когда его ладонь коснулась моего лобка, я уже едва сдерживала дыхание. Он снова замер, давая мне выбор. Я кивнула, и только тогда он осторожно провёл пальцами по вульве, разделяя складки, будто перелистывая страницы молитвенника. Его прикосновения были мягкими, чуть влажными, я и сама уже вся дрожала от возбуждения и смущения. Он нащупал клитор. Осторожно, будто опасался потревожить рану. Коснулся, круговыми движениями, нежно, чуть сильнее. Я вцепилась пальцами в простыню, губы укусила до боли. — Скажи, если… — начал он. — Не останавливайся, — выдохнула я, удивившись собственному голосу: низкому, хриплому, чужому. Я чувствовала, как во мне всё собирается в точку, не столько физиологически, сколько эмоционально. Вся я будто сужалась к этому центру, где он был. Вальтер. Единственный, кто знал, как дышать рядом со мной так, чтобы я не срывалась. Единственный, кто слушал, даже если я молчала. Он опустился ниже и его губы коснулись моей кожи. Он целовал бедро, затем низ живота, и наконец… я почти не поверила, когда его дыхание обожгло мой клитор. В следующее мгновение он провёл по нему языком. Я застонала, негромко, словно пыталась остановить себя. Но уже было поздно. Волна удовольствия поднялась слишком быстро, и я не пыталась её сдерживать. Ни телом, ни сердцем. Вальтер держал меня обеими руками, его ладони были на моих бёдрах, слегка прижимая, но не ограничивая. Он работал языком, как будто был там, чтобы служить, а не взять. — Боже... — вырвалось у меня шёпотом. Он оторвался только на секунду: — Все хорошо, не бойся. Это было не похоже ни на что, с чем я сталкивалась раньше. Ничего даже близкого не было в тех самых запретных фильмах, что я украдкой видела. То, что он делал, сперва показалось мне просто поцелуем… там. Быстрым, мимолетным, как шалость. Но нет, он не спешил, задержался. Слишком надолго, слишком точно. Я ощущала его язык, эти плавные движения. По кругу, с нажимом, иногда и без. В какой-то момент его язык скользнул внутрь, от чего я прогнулась в спине, словно дуга от натянутого лука. Но я... я хотела совсем не этого. Хотя, чёрт возьми, было так хорошо, что я закусила палец, лишь бы не застонать в голос. — Вальтер… — выдох сорвался с хрипотцой, будто голос прорезал наждаком. — Пожалуйста… остановись… Он послушался мгновенно. Замер. Медленно приподнялся и сел у моих ног, глядя на меня. Его ладонь мягко легла мне на колено, тёплая, тяжёлая. — Тебе не понравилось? — спросил он тихо, почти извиняющимся тоном. — Прости. Я думал… тебе будет хорошо. — Нет! — я тут же замахала руками, будто пыталась физически отогнать его чувство вины. — Нет, Вальтер! Мне… понравилось. Просто… Слова застревали где-то в гортани, тяжёлые и стыдные. Я отвела взгляд, стараясь выудить из себя хоть одну фразу, не краснея до корней волос. — Просто… я хотела… немного иначе… Он приподнял бровь и наклонил голову набок, внимательно разглядывая меня. Провёл тыльной стороной ладони по губам и, чуть улыбнувшись, опустился рядом со мной. — И чего же? — спросил спокойно, как будто мы обсуждали нечто бытовое. Его голос был низким, спокойным, но в нём ощущалась тихая искра ожидания. — Вальтер… ты… ну… знаешь… — я прижала ладони к лицу, вспыхнув, будто кто-то вылил на меня красную краску. — Я знаю, Рин, — сказал он мягко и потянулся к моей руке. Его пальцы обвили мои запястья, нежно отводя их от лица. — Но не прячься. Ты не обязана бояться слов. Просто скажи. Как умеешь. Мне важно слышать это от тебя, а не догадываться. Я сделала глубокий вдох, как перед выстрелом. Прикрыла глаза, будто собиралась с духом, и всё равно выдавила это неуверенно, почти шёпотом: — Я хочу… чтобы ты… вошёл в меня… Он вскинул брови, но не от удивления, скорее, от того, как бережно и одновременно отчаянно я это произнесла. — Чем? — усмехнулся он, почти озорно, но без издёвки. — Пальцами? Языком? Или… членом? Я сгорела дотла. Мои уши загорелись первыми, за ними лицо, шея, всё тело стало горячим, как от жара. Я пыталась не задохнуться от волны стыда, волны плотной и липкой, накрывшей меня целиком. Он это видел и всё же не спешил избавить меня от этого. Он ждал. Ждал слов, ждал ясности, ждал моего желания, выраженного вслух. — Вальтер… — простонала я, задыхаясь от неловкости. — Прекрати… — Ладно, — прошептал он и придвинулся ближе, так, что его губы коснулись моего уха. — Членом? Мурашки побежали по позвоночнику. От уха вниз, к шее, ниже. Я сжала бёдра, потому что внутри уже пульсировало, между губ, в глубине влагалища, всё отзывалось на звук его голоса, на тёплое дыхание у уха, на открытость момента. Мне не было страшно, только стыдно. Не от него, а от самой себя. Я та, которая всегда знает, как держать пистолет, как приказывать, как убивать. И вот теперь... запнулась, потому что не могла произнести одно-единственное слово. — Да… — выдохнула я почти неслышно. — Пожалуйста… Сквозь туман смущения и жара под кожей я даже не заметила, как он надел презерватив, лишь почувствовала, что его пальцы больше не касаются моей кожи, а значит, что-то изменилось. Он всё ещё рядом, всё так же внимателен, нежен до неловкости, как будто боялся сломать меня одним движением. А я лежала, выпрямившись на простыне, как будто на вскрытии, не потому что не хотела, а потому что хотела слишком сильно, до паники. Тело напряглось от дикой, разрывающей волны самосознания, в которой я тонула. Я не думала о боли. Думала, красиво ли сейчас лежу, нравится ли ему мой живот, не нелепы ли мои колени, почему-то сдвинутые слишком близко друг к другу. Куда деть руки? Пресловутые руки... Длинные, бесполезные, как у краба в панике. Вдоль тела, как у покойника? На грудь? За голову? Господи, зачем человеку столько конечностей?.. — Остановись, — его ладонь легла мне на живот, мягко, как весенний лист. — Ты красивая. И тебе ничего не мешает. Хочешь — положи руки мне на плечи. Я моргнула, словно очнулась. Я что, озвучила это вслух? Или он умеет читать мысли? Или, что хуже, мои метания были настолько очевидны, что он просто догадался. Прежде чем я успела что-то сказать, он уже навис надо мной, закрывая собой весь свет. Я послушно положила ладони ему на плечи, туда, где кожа была тёплая и натянутая на крепкие дельтовидные мышцы, словно для меня и предназначалась. Они идеально подошли — мои ладони и его тело. Он опустился ниже, и его длинные чёрные волосы коснулись моего лица. — Щекотно, — пробормотала я, выдыхая в его волосы, сдувая локоны со щёк. Он улыбнулся, и я заметила, как его глаза вспыхнули мягким светом, не страсти, нет, а глубокой, заботливой привязанности. — Это отвлекающий манёвр, — сказал он, и в ту же секунду я почувствовала, как головка его члена коснулась входа в моё влагалище. Осторожно, будто проверяя температуру воды перед погружением. — Если вдруг будет больно или страшно — скажи. Сразу. Хорошо? Я кивнула. Даже не раздумывая. Сейчас не было страха. Была только странная, неуклюжая нежность и тревожный жар внизу живота, который то сжимался, то разливался по бёдрам. Я хотела его. Хотела этого. Он медленно начал входить, и я ощутила, как его плоть постепенно заполняет меня, раздвигает ткани, оттесняет стыд и былые кошмары. Это было не больно... просто странно. Тесно. Тело чуть выгнулось, будто пытаясь понять, принять, впустить. Он замер внутри, не двигаясь, ожидая. — Смотри мне в глаза, Рин. Не уходи в себя, — сказал он тихо, почти шёпотом, и я посмотрела на него. Вместо ответа я потянулась к его губам и прижалась. Пальцы на его плечах сжались, будто удерживая его здесь, со мной, сейчас. — Всё хорошо… — прошептала я, ощущая, как в моих ушах снова вспыхивает смущение. Он начал двигаться. Мягко, плавно, будто волна, касающаяся берега. Я почувствовала, как его член скользит внутри меня, медленно, с безмерной осторожностью, почти с благоговением. Моя слизистая плотно облегала его, я ощущала каждый сантиметр, как анатомически, так и эмоционально. Это было не как в кино, не как в книгах, и точно не как в порно. Это было... нормально. Не космос. Не катарсис. Просто движение. Просто тепло. Просто он внутри меня, а я под ним, и наши тела пытаются договориться. Признаться, я даже чуть-чуть разочаровалась. Не в нём, в себе. Я думала, будет иначе. Сильнее, ярче, мощнее. Я не знаю, чего именно ожидала, но не этого. Может, дело в завышенных ожиданиях, в опыте, которого у меня не было, или в образах, навязанных чужими историями. А может в теле, которое всё ещё помнит, как может быть больно, и пока не спешит открываться. Но даже несмотря на это, я чувствовала: он старается. Ради меня. Ради нас. Он делает всё правильно, с той самой аккуратностью, которую я просила. И, может быть, именно из-за этой аккуратности я пока не могу отпустить себя полностью. Но это не его вина. Просто… я ещё учусь. Неловкость исчезла. Остались только мысли. Вопросы, которые я не задам вслух, пока его член всё ещё во мне. Но потом — обязательно. Я хочу говорить с ним. О всём. Потому что он мой первый. И, кажется, единственный. Во всяком случае, я не допускала мысли, что хочу еще кого-то подпустить к себе так же близко... Он двигался всё увереннее, будто уловил мой ритм дыхания, мою едва заметную податливость. Каждое его движение становилось более настойчивым, но не грубым. Вальтер проникал с особым доверием, улавливая малейшее колебание моего тела. И в этой усиливающейся тишине, казалось, всё обострялось. Влажные, вязкие звуки, будто отмеренные секундомером, наполненные чем-то животным и стыдным, но не отталкивающим. И его стоны. Те самые, хриплые, сдержанные, низкие, от которых хотелось прикусить губу, закрыть глаза, раствориться. Он звучал так, будто каждый толчок это молитва, выдохнутая телом. Боже, если это и есть секс, то только ради этого звука я могла бы его полюбить. Не сам процесс, не механика, не биология, а вот это — звук его желания. Я бы записала его, честное слово. Сделала бы рингтон на звонок. Нет, даже на будильник поставила бы. Пусть бы будил меня им каждый проклятый день. Что странно, и от меня вырывались звуки. Не вымученные, не натянутые, а искренние, будто тело впервые за долгие годы позволило себе говорить. Мягкие, приглушённые стоны, которых я вовсе не планировала, они просто случались. И я удивлялась себе. Это не было откровенно приятно... но и не больно. Скорее… ощущение прорыва. Прогресса. Я не цепенела, не закрывалась, не улетала в отстранённость. Наоборот, я присутствовала здесь полностью. С ним, в себе, в этой комнате, в этом теле. Я чувствовала, как его член заполняет меня, и не в этом было удовольствие, нет. А в осознании самого факта: я могу это чувствовать, могу быть в этом процессе, не как чужая, не как пустая оболочка, не как мешок с костями, в который просто вставили, а как участник. Я словно наблюдала за собой со стороны. Открывала внутренние клапаны, один за другим, пробовала прислушаться. Нравится ли мне то, как он двигается, какой угол, какой нажим. Всё это было новым и почему-то смешным. Он сверху, взмокший, сосредоточенный, дышит неровно, почти пыхтит, а я лежу и... думаю. И мне не страшно думать. Не страшно быть здесь, под ним. И я поняла, что это не разовая история. Это как чтение новой книги, где каждая страница как часть моего собственного тела, моего опыта, моей женственности. Где я могу останавливаться, возвращаться, перечитывать абзацы, изучать текст. И эта книга мне интересна. И даже очень. Он простонал громче, протяжнее, чем раньше и в этот момент замер. Лоб его упал мне на ключицу. Я почувствовала, как он внутри пульсирует. Тонкое, тихое, но абсолютно живое движение, будто сердце стучало не в груди, а там, где мы соединены, прямиком между моих ног. Я чувствовала это ранее, но только в своих руках. Внутри это ощущение оказалось интереснее... Во всяком случае, я поняла сразу, что он кончил. Я отметила это про себя: ему было хорошо. Он не притворялся. Это был его финал. — Ты всё?.. — вырвалось у меня. И тут же я замолчала, будто плюнула в тишину. Прозвучало грубо, глупо, неуместно. Он аккуратно вышел, это движение повлекло за собой до боли интимный хлюпающий звук. Поцеловал меня в висок и улёгся рядом, снял презерватив, и в его глазах появилась та самая рассеянность, после разрядки, когда мужчина словно возвращается из инстинктов обратно в разум. — Урна на первом этаже, в кухне… Кинь на пол, — сказала я автоматически. Будто так и надо. Будто была привычка, которой, по сути, не могло быть. Он посмотрел на меня чуть удивлённо, но подчинился. А затем сразу вернулся и притянул меня к себе, обнял, укрыл своим телом, как щитом. Его ладонь скользнула в мои волосы. — Ты как? — спросил он, касаясь кожи на затылке, гладя мягко, почти ласково. Я прижалась щекой к его груди, слушая, как сердце у него постепенно успокаивается. — Ну… это было не страшно, — начала я осторожно. — Не больно. Странно, но… интересно. А ещё ты красиво стонешь. Он засмеялся, тихо, с облегчением, с нежностью, и поцеловал меня в макушку. — Это самое приятное, что я слышал в своей жизни, Рин. И от этих слов мне захотелось заплакать. От счастья. От того, как он слышит меня. Он не ждал признаний, не требовал благодарности или восторга. Он просто слушал. Верил. Оставался рядом. Господи, если ты слышишь… спасибо тебе за него. За то, что этот человек рядом со мной. За то, что он целует мои шрамы так, будто они святы. За то, что я хочу быть эгоисткой и просто радоваться, что он мой. Мы ещё какое-то время говорили. Вполголоса, не торопясь, никуда не спеша. Разговор тёк сам собой, как ручей по камням, и уже не касался того, что только что случилось между нами. Ни словом, ни жестом мы не вернулись к телу, а только к голосу. Вслушивались в паузы, в дыхание, в интонации, которые не успели поймать раньше. Я рассказывала ему о Марке, о каких-то незначительных деталях, которые раньше казались сугубо служебными и не стоящими обсуждения. Он что-то отвечал, спрашивал, шутил. Я даже засмеялась один раз, негромко, неестественно, будто разучилась делать это за последнее время. Этот лёгкий треп, в котором не было ни смысла, ни цели, ни финала, убаюкивал лучше всякой колыбельной. Мне не хотелось спать, но глаза сами собой закрывались, веки наливались тяжестью. Не хотелось уходить в сон, потому что... я не знала, будет ли у меня ещё одна такая ночь. Будет ли у меня ещё шанс просто лежать рядом с ним, слушать, как он дышит, как тихо смеётся. Хотелось быть с ним чуть дольше, ещё немного, ещё хоть чуть-чуть... Завтра вылет. Иран. Сухой, острый, пыльный, опасный, как клинок, что не знал точильного камня, но который всё равно способен прорезать горло. Я не знала, пройдёт ли всё по плану. И, если честно, не верила в это до конца. Слишком многое могло пойти не так. А потому я лежала рядом с ним вполглаза, вполуха, вполсердца и старалась как могла сохранить в памяти его тепло. Рисунок вен на его плече, едва заметное подрагивание ресниц, тень от его волос на скуле. Я запоминала. Впитывала. Проживала прощание, не называя его вслух. Сознание цеплялось за последние тонкие нити бодрости, как пальцы за обрыв. Мир плавно расплывался, растворялся в тепле, в усталости, в необъяснимом, но настоящем спокойствии. И вот тогда, в этой зыбкой тишине между сном и тем, что было до него, я всё-таки прошептала: — Люблю тебя... Слова сорвались слишком тихо, чтобы быть ответом, слишком усталыми, чтобы быть декларацией, и слишком искренними, чтобы остаться без смысла. Я не знаю, услышал ли он. Не знаю, ответил ли что-то. Я уже почти спала. Погружалась в мягкую, глубокую темноту, где не было тревог, выстрелов, страха, Ирана... Только одна мысль, только одна констатация: я сказала это вслух. И даже если не вернусь. Даже если стану чьей-то кровавой статистикой, даже если моё тело сгинет под небом чужой страны и жаркая пустыня станет моей могилой... по крайней мере, я призналась. Себе. И ему. В том, что способна любить. Способна чувствовать. Способна быть живой. А больше от этой жизни я, пожалуй, и не просила...