***

«Праздность — начало всех желаний», — Фридрих Ницше Вопрос терзает ей душу. — Ну и что мне теперь с этим делать? Спрашивает Полина потолок, который выглядит точно так же, как вчера и, она смеет предположить, как завтра, ведь у потолков, в отличие от человеков, экзистенциальные кризисы случаются редко. Полина не видела ни одного. Она лежит на одряхлевшем диване, одетая в свитер, который некогда — лет пять назад — венчался «уютным оверсайзом», а теперь уподобился вялой накидке для диванных овощей. Полина даже придумала для этого изысканное слово: «овощевание». Воистину, она — овощ! А именно: благородный картофель в стадии позднего прозябания. Восседая на ветхом диване в новостройной квартире с видом на другие такие же апартаменты, она мысленно представляет себе, как кто-то в параллельной вселенной спасает мир от бед, улаживает арабо-израильские распри, сочиняет великий роман, или, хотя бы, раскладывает одежду в шкафу аккуратно и по цвету. Она тоже могла бы так. Наверное. Но сейчас, увы, её хватает лишь на то, чтобы одной рукой держать телефон над лицом и другой пытаться вытащить одеяло, которое намертво закрутилось вокруг ног, как у мумии. В иной реальности, где Полина бодра, прекрасна и не задыхается от самого акта существования, она бы, возможно, сейчас восседала в кофейне «на П. [1]», размахивая бокалом розе и ослепляя случайных прохожих бликами от полированных зубов, или — если совсем замечтаться — виниров — эдаких символов идеального успеха. Полина бы записалась на гончарные курсы, занималась бы джазовой импровизацией на уикендах, знала бы, как отличить латте микиато от капучино с закрытыми глазами, и могла бы обсуждать последние художественные инсталляции, на которых даже нет картин, только четыре белые стены и дохлые мухи по углам. Но в реальности сущей, где батарея извергает странные грудные звуки, а в холодильнике поскрипывают пустые полки, Полина героически возлежает и дышит. Без права на отдых! Героизм её, к слову, очень недооценён. Попробуйте-ка пролежать три часа, зная, что за стеной сосед опять учит ребёнка жизни через репертуар «Коррозии Металла [2]», что мама раз в месяц сладострастно шлёт сообщение: «Когда же свадьба?!» с числом вопросительных знаков, сопоставимых с количеством звёзд на небе, и что в списке дел на день всегда написано ужасающее: «Ответить на все письма». И не взорваться! Вот, где истинный героизм. Полина официально заявляет: в двадцать первом веке подвиг — не пробежать марафон, не купить NFT-обезьяну [3] и не осилить китайский за три месяца. Подвиг — это есть остаться в здравом уме, когда тебе беспристрастно втюхивают прокачку чакр, навыков, тайм-менеджмента и прочей зряшной дребедени. — Саморазвитие… Пробормотала Полина сегодня на заре, заваривая третий за сутки пакетик зелёного чая. И почувствовала лёгкую, неуловимую гордость того, кто, наконец, научился смеяться над собой, вместо того чтобы бросаться на амбразуру ежедневной несостоятельности. Лозунги в городе звучали вокруг Полины аки дразнился «М. — город возможностей! [4]», «Будь активным гражданином!». Она, активная гражданка, разве что могла бы проголосовать за перенос всех понедельников в область грёз. Или за учреждение премии за самый продолжительный просмотр потолка без единой мысли в голове. Одеяло соскользнуло куда-то на пол, и Полина лениво подумала, что мир, пожалуй, всё-таки ей не спасти. Ни сегодня, ни завтра, ни после завтра, вероятнее всего, тоже. Она мечтала давеча о богеме, где люди пишут книги и смакуют вино так, будто жизнь — не рабочая неделя между налоговыми отчётами, о вечерах, когда на окнах собирается роса, на губах застывает вкус табака от настоящей, чертовски противной сигары и зелёного яблока, а в разговорах сверкают искроподобные черты чего-то истинного, не причёсанного и не вылизанного от корки до корки до блеска ради поста в Телеграмме. Но пока что Полинин вклад в культурную жизнь человечества строго ограничивается просмотром шести сезонов вредной для мозга телеповести, где главной интригой были вопросы: кто кому отомстит, кто кого поцелует, на какой вечеринке и кто уронит бокал. Полина смотрела в потолок и вдруг ощутила: она жива. Даже если это «жива» напоминает больше спящий режим на компьютере, где всё, казалось бы, включено, но экран тёмный, а кулер вяло вздыхает раз в полчаса, как по расписанию. Она вдруг подумала: может быть, самое искреннее, что она теперь может сделать, — признать своё ничегонеделание как акт существования, и не убегать от него в марафоны, челленджи, планеры, продуктивные пятницы. А просто замереть. И, замрев, наконец услышать в себе крошечный, едва различимый голосок: — Ты всё ещё жива. И это — уже неплохо. Иногда стоит позволить себе быть прозябшей картофелиной, иногда честнее признаться: «я ничего не делаю, потому что ничего не могу», чем изводить себя за непрочитанные книги, незаписанные песни и незавоёванные планеты. И, может быть, из всего оставленного ею ничего вырастет когда-нибудь что-то. Пока же Полина — просто Полина. С крошками от пакетиков чая на свитере, со звонками, которые она снова не берёт, и с диковинным чувством, что, вероятно, в этом великом бездействии-таки существует осязаемая точка опоры. — Ну что, потолок. Сказала он вслух, подталкивая к себе одеяло. — Сегодня мы снова победили. Пока. Сноски и примечания[1] — Патрики (сленг.), Патриаршие пруды в Москве, символ стереотипной элитной богемной жизни [2] — «Коррозия Металла» — российская треш-метал-группа, известная скандальным творчеством [3] — NFT-обезьяны — цифровые коллекционные картинки, символ ажиотажа вокруг NFT [4] — переиначенный лозунг «Москва — город возможностей»