Часть 1

Лёгкий утренний ветерок к вечеру обнаглел, набрал силу — сделался резким, порывистым, злым. Мало радости рука об руку с ним идти по извилистой горной тропе. Но человек, спускавшийся к деревне, несмотря на сильную хромоту — удивительно ловко справлялся. Да, вниз идти куда проще, чем наверх, а корзина на его спине приятно полегчала: от удобрений, которые он таскал к террасному полю, остался один только запах… И всё равно: крутизна там была такая, что иные городские — даже здоровые! — ползли по-улиточьи, опасливо опираясь на скалы. А этот хромой — шёл себе, как идётся, да ещё и песню под нос насвистывал! В Пекине из-за неё можно было нажить неприятностей. Но хромой не боялся: каких неприятностей с ним ещё не случалось? Да и в горной глуши на западе Сычуани, в сотне километров от Юнчжэна, ближайшего городишки, некому было узнать “Катюшу” и обвинить его в ревизионизме. Старина Фэн, как его называли местные, в прошлом — студент Пекинского университета Ши Цинсюань, хранил в памяти слишком много крамолы. Поройся там хорошенько и найдёшь низкопоклонство перед иностранной культурой, пропаганду феодальной реакции или буржуазный национализм — выбирай, против чего сегодня поборешься! Вот таким он и был, этот Ши Цинсюань — считай, неперевоспитуемым. Но что ещё ему оставалось делать? Не бить же себя головой об пол, чтобы всё лишнее вышибить? Пробовали — не вышло. Его старший брат был когда-то профессором физики в Бэйда, возглавлял отдельную лабораторию, а занимался… гидравликой, кажется? Глубже Ши Цинсюань не вникал — мозгов не хватало. Сам он учился — изображал учёбу — на филологическом. Дома у них водились и книги на иностранных языках, и привезённые из-за рубежа пластинки. В разное время Ши Цинсюань учил французский, немецкий, английский, русский; ничем толком не овладел, но по верхам нахватался всякого. Ветер гулял в голове, так говорил ему брат… А теперь уже — поздно. К началу Культурной революции Ши Цинсюань тоже опоздал. Витал в облаках, жил прежними лозунгами: пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ! Прекрасно же, правда? А однажды брат задержался у себя на работе, и Ши Цинсюань собрал ему термос чая и четыре булочки-бао с рубленой свининой — набор, неизменный ещё с тех времён, когда профессор Ши был студентом. Здание лаборатории сияло в ночи люминесцентными лампами — привычно, почти по-домашнему. Но когда Ши Цинсюань подошёл поближе, то заметил кое-что новенькое: оно было со всех сторон облеплено обращениями-дацзыбао. Студенты и лаборанты осуждали профессора Ши за отсутствие классового сознания: мол, в своих исследованиях он ссылается на советских ревизионистов и американских империалистов; а из-за больших нагрузок у них самих не остаётся времени на изучение сочинений председателя Мао. Что же, профессор Ши ответил в своей манере. Еду он взял, от беспокойства брата — отмахнулся, а уходя с работы, приклеил поверх одной из дацзыбао листочек, вырванный из блокнота: “У законов физики нет национальной принадлежности и политических взглядов”. На следующий день вся лаборатория была обклеена новыми дазцыбао, куда более едкими. Отповедь профессора Ши кто-то старательно переписал — огромными, с ладонь иероглифами. Теперь она висела по центру двери, заключённая в траурную рамку. Революционная молодёжь входила во вкус. А дальше? Дальше день ото дня становилось всё хуже и хуже — у профессуры, у членов парткома, у служащих университетской администрации — “чёрной клики”, “преступников из Бэйда” и всех других, кого объявляли контрреволюционными элементами. Хунвэйбины пришли к ним с “обыском”, когда дома был один Ши Цинсюань. От зарубежных книг и пластинок профессор Ши избавился загодя, а вот подшивку научных журналов всё-таки сохранил. Напрасные хлопоты! Революционная молодёжь устроила костёр посреди гостиной: мебель, которую не “конфисковали”, они ломали и стаскивали в центр пола; срывали со стен картины, вытряхивали из шкафов европейского кроя брюки и пиджаки; остатки домашней библиотеки заставили сбросить в кучу — всё, кроме томика избранных сочинений Мао Цзэдуна, признанного единственной достойной книгой в этом гнезде контрреволюции, — и подожгли. А потом хунвэйбины принялись за Ши Цинсюаня. Когда он отказался подписывать отречение и порицать брата за его “гнилые идеи”, четыре последних в доме пластинки разбили ему о голову. Когда не захотел подписать благодарность ревмолодёжи за освобождение от оков старого быта, его повалили на пол и стали пинать ногами; пепел и пыль забивались в нос, а щёку разрезал осколок разбитой чашки — пережиток феодализма, расписанный драконами… Что было дальше, Ши Цинсюань плохо помнил. Кажется, так отупел от боли, что с чем-то наконец согласился: да, вы хорошо распространяете идеи Мао Цзэдуна! Да, нужно бороться с чёрной линией партии!.. Но — только с этим… Тогда Цинсюаню и повредили колено — травма, от которой он так никогда и не отправился. В чём-то ему даже повезло! С хромого и спроса меньше: не пришлось рубить лес в Производственно-строительном корпусе Внутренней Монголии. А ведь мог бы! Всего-то — таскал на гору корзины с фекалиями… Уже через неделю после разгрома квартиры их с братом вытолкали на помост. У Ши Цинсюаня только только и получалось, что держать над головой фанерный щиток с перечнем своих преступлений. Сил на борьбу у него не осталось. Брат был инаков: злился на то, что Цинсюань не подписывал отречение, но ничего с чужим упрямством сделать не мог. Однажды он сам надиктовал текст полуграмотному пареньку из отряда Цзинганшань, который за ними присматривал — бесполезно! Ши Цинсюань — не подписывал, а Ши Уду — отказывался демонстрировать раскаяние. — Уже сейчас мои знания нужны Китаю, а через пять — десять — пятнадцать пять лет они станут ещё нужнее. Ваше тугоумие — вот настоящее предательство дела революции! — говорил он, как лекцию читал, спокойно и твёрдо, даже когда толпа беснующаяся толпа тысячью голосов скандировала: “Смерть! Смерть! Смерть! Смерть!” Говорил, говорил, говорил, говорил — пока один из конвоиров, побелевший от злости, не достал пистолет. Тощий мальчишка в выцветшем френче, болтавшемся на нём, как на вешалке, выглядел почти комично... Но он достал пистолет, молча выстрелил, и Цинсюань смотрел, как мозги его брата растекаются по помосту, смотрел и не мог оторваться, смотрел и кричал, кричал, кричал, пока другой хунвэйбин не ударил его прикладом, и он не упал на помост, харкая кровью… Без брата Ши Цинсюань был всё так же реакционен, но — никому особенно не интересен. Сначала его отправили в лагерь перевоспитания в Шэньси; потом, поняв, что от калеки там мало толку, перевели в Сычуань, где — на поруках революционного крестьянства — он жил уже почти два с половиной года. Жил. Ходил по горам вверх-вниз. Работал в полях. Выучил поимённо всех деревенских детей… Одна из них — Лин-Лин, очаровательная барышня пяти лет от роду, не способная усидеть на месте и полминуты, подстерегала его у подножия. — Как называется эта песня? — спросила она, крутясь вокруг, как мартышка. — Та, что ты пел сейчас, а, лао Фэн? — “Девушка думает о председателе Мао”, — соврал Цинсюань, и глазом не моргнув — Это правильно! О председателе — каждый день!.. — сказала Лин-Лин — серьёзно и веско, явно подражая кому-то из взрослых. — А почему ты поёшь без слов? — Забыл. Ветром из головы выдуло, — соврал он ещё немного, а потом наклонился, потрепал её по курчавым горским волосам, и предложил: — Но можно придумать новые. Хочешь? Ши Цинсюань улыбнулся — улыбкой, которая всех деревенских детей влюбляла, хотя от неё, этой широкой, немного кривой улыбки, старый пекинский шрам некрасиво сморщивал щёку. Он улыбнулся; ветер бросал в лицо запахи, звуки; память сплеталась с пеплом, и жизнь — продолжалась! Кривая, переломанная, но — сегодня и всегда — его собственная.