Покой

      «Прости, что так получилось… Знаю, я потерял твое доверие. Ты наверное не захочешь меня видеть вообще никогда. Надеюсь, ты когда-нибудь простишь меня за это, родная. Я знаю, ты сильная, ты сможешь. Ты можешь все. Сможешь двигаться дальше, без меня. Жить свою счастливую красивую жизнь. Возможно даже встретишь своего человека. Не буду говорить, что люблю тебя… будет неправильно с моей стороны. Но помни, ничего не происходит просто так, и это тоже послужит уроком нам с тобой, правда? Ты добрая… прости, что так грязно воспользовался этим. Надеюсь, ты когда-нибудь поймешь меня… я не хочу, чтобы ты забывала все. Хочу, чтобы это осталось приятным и болезненным, но все таки хорошим воспоминанием для нас. Хотя… никаких нас больше нет… Но стереть из памяти все… наверное лучшее решение для тебя. Твое разбитое сердце вылечит другой, хороший парень. Я уверен. Прощай)»       В тот момент… в тот злосчастный миг этот мир начал стремительно терять свои краски и какой-либо смысл. Все, о чем я мечтала… с ним…       Все, что я представляла в будущем… в нашем совместном будущем…       Все, что я приобрела за время, которое провела с ним…       Все потеряно.       Я никогда не ощущала себя таким ничтожеством. Такой разбитой вдребезги хрустальной вазой, которую целенаправленно, красиво возвели на пьедестал и бездушно толкнули на холодный твердый кафель. Букашкой, на которую наступили огромным, тяжелым, грязным сапогом. Летевшей так высоко и беззаботно птицей, в сердце которой прицелились и выстрелили самой острой, тонкой пулей… издалека, незаметно, неочевидно…       Боль, норовящая выплеснуться из глаз и прогреметь в груди, вытолкнув все самое чистое и сокровенное бывшее внутри. Боль, которая ищет выход в самых слабых местах, которую нельзя заглушить ничем, пожирающая изнутри. Не медленно, не тянуще… Она была не торнадо, не цунами, и даже не землетрясением.       Эта боль… она была ароматной красивой свечой, медленно текущей твердеющим воском, стынущей и каменеющей.       Она была серой тучкой, из которой аккуратно и расчетливо полился холодный, бодрящий дождик, капли которой сильно, остро кололи точно в больные и слабые места.       Она была ванной, медленно заполняющейся горячей водой, льющейся из старого ржавого крана, медленно и верно вытекающей за пределы, затапливая грязный пол, ободранные обои и потускневшую мебель.       Она была порезом, глубоким ровно настолько, чтобы кровь не брызгала фонтаном из артерий и вен, но окрашивала кожу и ткань в темно бордовый, такой привлекательный, богатый и манящий цвет, истекая вниз медленно и тягуче, на затопленный пол и в ванну с приятной горячей водой.       Она была лампочкой, одинокой и уродливой, иногда раскачивающейся в такт стиральной машине, светившей всегда так преданно и тускло, с отчетливым, разъедающим глаза желтым оттенком, внезапно замигавшей, будто увиденное ужаснуло ее и она не нашла в себе силы греть мир теплым уродливым светом дальше, потухнув навсегда.       Она была уставшей от жизни комнатой, служившей верой и правдой жителям квартиры, согревавшей и защищавшей от внешнего холода и шума, неожиданно оказавшейся маленькой и затхлой уборной, которой люди пользовались и никогда не вспоминали после, из-за чего она закрыла свои двери для посторонних и не впускала никого, пока полностью не иссякла и изжила себя, впустив последнего человека и оставив его там.       Боль была. Она есть. Она так искусно расползается по мышцам, венам, сухожилиям, напоминая даже о тех местах, о которых человек никогда и не задумывается, перетекая в солнечное сплетение, в самое незащищенное, опасное место. А оттуда выше.       И грудь сдавливает тяжесть, такая всеобъемлющая, такая неоспоримая, непобедимая, заставляющая рухнуть и не встать обратно… никогда.       И поднимается к горлу, с удовольствием наблюдая как болезненные, предсмертные хрипы рвут связки, а воздух не помещается в сдавленные, горящие от огня легкие, не дает дышать, не дает осознать…       И пока мозг медленно и бессвязно переваривает происходящее, опускает свои холодные клешни на дрожащие мокрые глаза, на ресницах которых так необъяснимо изящно застыли капли соленой воды, и силой давит. Усталость берет верх и красные глаза закрываются, чтобы встретить бездонный и устрашающий мрак.       А затем с наслаждением вкушает плод своей работы на мертво-бледной изрезанной коже, сотканной из миллионов шрамов и свежих порезах поверх них, на медленно и незаметно стынущем теле, оберегавшем своего хозяина до последнего вздоха, на кончиках пальцев, сморщенных и мягких, словно сама вода передала могущество и красоту своих предков волн, на уже теплой воде, дымчато окрашивавшейся в алый, на коралловых губах, которые только что испустили свой последний тихий выдох.       Она так хотела меня. Прижала к себе удушливо и тепло, так интимно и притягательно шепча на ухо желанные мне слова о долгожданном покое. И я оказалась слаба перед ее зовом.       Она пришла от него. Он пустил ее ко мне и позволил забрать с собой. Знал, что она безжалостна и бескомпромиссна, но отправил ее ко мне, чтобы на той стороне экрана ждать, когда мое бездыханное тело уронит телефон и больше никогда не ответит на его сообщения.       Он хотел для меня чистой страницы, чтобы я заново начала жизнь и узнала каково это – без него. Но он не знал одного.       Его было слишком много.       Во мне.       Все время, что я проводила здесь, медленно разрастаясь плесенью, позволяя яду незаметно растекаться по венам и достичь сердца, даже не замечая, сколько именно прошло с того злосчастного момента, когда я прочла это сообщение, мой мозг ни на секунду не перестал думать о нем.       Даже когда эти звенящие мысли поглотили меня настолько, что органам не хватало места для кислорода, мой мозг не останавливался. И продолжал.       Он продолжал думать и думать и думать и думать и думать и думать и думать и думать и думать и думать и думать и думать и думать, пока не очерствел окончательно…       После этого он уже ни о чем не думал. Не мог. Ни функционировать, ни послать последние нервные судороги в мои мышцы.       И я наконец успокоилась.       Упокоилась.