leaveleaveleave

      — джером, джером, джером…       у скэриэла голос хриплый, скрипучий, от-вра-ти-тель-ный.       он осколками крупными разлетается под ногами джерома, звенит разбитыми зеркалами и хохочет в его ушах, отталкиваясь от белого кафеля ванной. джером себя, если честно, будто в больнице ощущает: стены слишком выбеленные, слишком давят; света слишком мало, воздуха слишком мало и перед глазами все плывет.       со всех сторон пахнет спиртом, медикаментами; со всех сторон оглушающе звучит неприятный запах крови и холода.       так пах скэриэл.       голова гудит невозможно и никакие лекарства, кажется, не помогут.       джером снова заливает в себя очередной стакан дешевого виски, глотает нерастаявший до конца кубик льда и умирает-умирает-умирает. рассыпается осколками кружек и черной земли из цветочных горшков по полу; растворяется белой пеной на поверхности бульона из какой-то дешевой курятины – денег, кажется, не хватает совсем, – ломается на детали, раскидываясь по полу сломанными кубиками лего.       у джерома пальцы снова леденеют, а вода из включенного крана уже не ощущается на коже совсем. он снова дышит тяжело; снова вдыхает глубоко и выдыхает долго – не помогает.       — джером, джером, джером…       их вечно три – три повторения, три удара, три слова.       трое чистокровных, трое пешек, трое людей в черных костюмах.       их всегда трое – трое суток джером не спит.       он давится зловонными успокоительными, которые совсем не помогают, пьет какое-то дешевое обезболивающее, бесконечно моет руки.       он не знает, на самом деле, сколько времени прошло.       может и больше, чем трое суток. может, скэриэл пришел еще раньше, чем прошли трое суток.       но их всегда три.       три таблетки вчера, три таблетки сегодня, три таблетки завтра. так говорил врач: на завтрак, обед и ужин; только после еды, только запить водой. а джером их ест просто так. он про них забывает – прямо как про него забывали, – и глотает в последний момент – перед сном, всухую, не запивает вовсе.       а может и не глотает. а может и больше ест. а может, может, может…       их всегда три.       три кошмара за ночь.       джером в темном лесу, а сзади слышатся крики. и он бежит, бежит, бежит, старается спрятаться – от чего? – сам не знает. а ноги в грязи увязают, в ветках путаются, внимание своим хрустом привлекают.       а это точно ветки хрустят?       джером просыпается с застывшим в горле криком, кашляет долго, невозможно, старается дышать.       не выходит.       второй окрашен красным и белым, во втором на фоне детский крик: он молит о помощи, просит о пощаде; то пропадает, то появляется и нарастает, нарастает, нарастает.       джерома в своей смерти обвиняет.       третий он не помнит вовсе. помнит лишь, что руки болели; помнит, что дышать было сложно; помнит, что на душе спокойно в конце стало.       а когда пришло осознание – сон пропал.       — джером.       тихо, мягко, почти заботливо. он зовет, дышит в затылок; нежно в шею целует, руками по плечам ведет и обнимает-обнимает-обнимает.       — джером.       у джером глаза на мокром месте, сердце из груди выпрыгивает, а лезвие холодное у шеи уже и не кажется таким отличным от чужих ледяных рук.       — джером.       третий задушенный. хриплый. булькающий. утопающий в тишине, замедляющий ход времени, рассыпающийся по полу мелкими осколками стекла и керамики.       белое окрашивается в красный. красный на черном не видно. красный ощущается на руках.       их извечно три – три повторения, три воспоминания, три удара.       три таблетки утром, три таблетки днем, три таблетки вечером.       у джерома голова болит бесконечно, кожа с рук почти кусками слезает и все внутри болит-болит-болит.       он считает до трех – раз, два и сбивается.       их всегда три и всегда больно.       — джером, джером, джером…       скэриэл снова говорит тихо и хрипло, шипит прямо на ухо.       у джерома руки дрожат – ладони все еще в красных разводах, пальцы все еще в чужой плоти и под ногтями все еще черная грязь из чужой могилы.       у джерома внутри крики застывает. рука сама поднимается, сама ударяет, сама начинает болеть.       их извечно три – три повторения, три удара, три осколка в руке.       ладонь снова красная – в этот раз горячая, а пальцы не леденеют.       снова три таблетки – глупая надежда на их обезболивающие свойства не гаснет.       снова три кружки, три тарелки, три порции – джерому нужно успокоиться, нужно приготовить поесть – себе, скэриэлу и эдварду.       нужно сделать три вдоха – раз, два.       и он сбивается, видя, что руки снова красные; слыша в голове три повторения.       белое окрашивается в красный, красный на черном не видно, красный ощущается на руках.       три повторения, три удара, три слова.       ты их убил.       он пальцы в волосы запускает и дышит, дышит, дышит.       три удара, три повторения, три слова.       трое чистокровных, трое пешек, трое суток.       сколько времени прошло? джером не знает.       внутри – дыра, руки окрашены в красный, а на них – три тела.       — джером, джером, джером…       ты их убил.