1.

«Тебя любить – одна мне радость; Ты мне все блага на земли; Ты сердцу жизнь, ты жизни сладость.» — "Песня (Мой друг, хранитель -ангел мой)" , В. А. Жуковский Супруги Жуковские сидели в комнате с блекло-желтыми стенами за столом. Сбоку от них было большое окно с белыми, полупрозрачными шторами. За Марией стоял пустой шкаф для чашечек и тарелочек, а за Василием-  неразобранные после недавнего переезда ящики с необходимой посудой, которые было некуда ставить. - Ты собираешься заняться переводами сегодня? - Мария сделала глоток чая, с любопытством смотря на мужа. - И это не помешает нам прогуляться после завтрака, - весело добавил Жуковский, подмигнув ей. Маша улыбнулась ему в ответ, хотя настроение у ней было паршивое. - Пожалуйста, Василь , веди себя с Александром прилично.. - девушка на секунду замялась, подбирая нужные слова, - то есть, никакой язвительности и припоминая минувшего.. - Конечно, Мари, - выдохнул поэт. - И без ваших перепалок с матушкой.. - разумеется, - заверил ее Жуковский, вновь радостно улыбнувшись, - мы только сверлим друг друга взглядом из разных концов гостиной, пока один из нас не сдастся и не покинет комнату. У него было прекрасное настроение. Недавно он получил должность профессора Дерпского университета, а также женился на своей давней возлюбленной,  ученице и племяннице, Марии Андреевне Протасовой. Обоих столь близкое кровное родство не смущало, а вот мать Маши и сводную сестру поэта, Екатерину Афанасьевну Протасову (Бунину) очень даже. Узнав о чувствах Жуковского к ее дочери, она строго - настрого запретила ему даже говорить с ней, считая подобное родство - недопустимым основанием для заключения брака. Мари, старшая и нелюбимая матерью, находила в Василие Андреевиче желанное утешение. Он был с ней добр, заступался за нее перед строгой мамашей и понимал ее с полуслова. Поэтому когда Екатерина Афанасьевна случайно обнаружила письмо друга семьи, помещицы Анны Плещеевой,  к Маше, где та сообщила девушке о любви Жуковского и о готовящимся предложении руки и сердца, случился скандал. Мария стала уверять мать , что хочет отказать мужчине, что устала от его долгих взглядов и доброй, нежной улыбки. Протасова - старшая, однако, не поверила дочери и в очередной раз запретила Жуковскому говорить с Мари. Тогда поэт понял, что лишь своими силами не сможет добиться руки возлюбленной. Он просил поговорить с Протасовой и Авдотью Киреевскую, свою хорошую подругу и племянницу, и Ивана Лопухина, известного издателя, и Александра Воейкова, который чуть не попутал Жуковскому все карты. Воейков был человек с противным и неуживчивым характером. Он советовал поэту просто увезти Машу, рассказывал свою печальную историю любви, мол, у него роман со своей дальней родственницей, и она носит под сердцем их ребенка. Василий Андреевич сочувствовал приятелю лишь до того момента, пока не узнал, что тот втайне от него посещает дом Протасовых и ухаживает за Сашей , младшей дочерю Екатерины Афанасьевной. Мамаша лишь поощряла кавалера. Василий Андреевич оказался шокирован. Впрочем, не только он. Александра была не в восторге от этого неприятного человека, считавшего себя хозяином жизни. Он словно не замечал ее тоскующего взора, ее умения покидать его общество при любом удобном случае. Зато Воейков нравился Екатерине Афанасьевне. Василий Андреевич смекнул, что надо срочно что-то делать. Если Сашенька выйдет замуж, то уж Машу этот черт в юбке точно не отпустит. Он собрал в кулак все свои силы, всех добрых друзей и отравился прямо к Екатерине Афанасьевной. Сперва говорили мирно, затем скалились. Решающую роль в этом споре сыграл Карамзин, который, оторвавшись от написания "Истории Государства Российского" , лично приехал в Муратово и заступился за коллегу по перу. В конечном итоге сестра сломалась и дала разрешение на брак, только в сердцах воскликнула: - Не желаю лицезреть этого кровосмесительного союза! - Не беда, - шепнул Карамзин Василию на ухо, когда они покинули Простасову- старшую, - хочешь преподаватель в Дерпском университете? - Да, - устало ответил поэт, и они пожали друг другу руки. Затем наступила неделя блаженства, состоящая из открытых встреч с Марией без всякой опаски, из любовных речей и стихов. Наконец , извечная тихость и печаль Мари сменились на загадочную улыбку, понятную лишь поэту, на румянцем и смеющиеся глаза. Казалось, девушка не замечала недовольства матери и искреннюю радость сестры, все ее внимание было отдано Василию Андреевичу Жуковскому. Вскоре они поженились и отправились подальше ото всех, в Дерпт. - Ты не хочешь в столицу? - часто беспокоился муж, ведь боялся, что для молодой девушки , не видавшей света, замужество и просторы Дерпта окажутся тюрьмой. - Перестань, Василь, - она лёгким движением обнимала его сзади, приподнимаясь на носках, чтобы аккуратно и быстро чмокнуть супруга за ушком, - Ты знаешь, я не привыкла к шуму столицы, - но затем девушка добавляла, - но учти, что увидеть град Петра мне хочется. - Ох, моя милая Мария, - он накрывал ее руки на своей талии своими , - я обязательно покажу тебе Петербург.. Большие, теплые ладони поэта ложились на холодные и бледные запястя жены, и она вся ещё сильнее прижималась к нему, ища необходимого тепла. Василий Андреевич отметил, что ей очень не хватает объятий, ласковых слов и поцелуев, поэтому ему приходилось восполнять необходимые потери, что было мужчине только в радость. Бывало Жуковский усаживал супругу к себе на колени, когда они сидели летним вечером около нетопленого камина. Мария обнимала его шею, прильнув головой к его плечу. Он придерживал ее одной рукой, а второй держал "Паломничество Чайльд - Гарольда", которое зачитывал своим бархатным и выразительным голосом жене. Девушка иногда целовала гладко выбритую щеку супруга, словно говоря: "да-да, продолжай читать". От этого лёгкого, почти невесомого поцелуя и приятного груза на коленях, груди по телу литератора разносились волны сладкого, тягучего счастья. Он словно грелся под майским солнцем после долгой и холодной весны. - Василь, - жена встала из-за стола и неспешно обошла его, приблизившись к мужу, - там будет Сашенька, мы должны поддержать ее.. - Мари, милый друг мой, - он быстро взял ее руку и прижал к устам, касаясь своими обветренными и покусанными губами нежной и мягкой кожи супружницы, которая на костяшках приобретала розоватый оттенок. Жуковская улыбнулась и скользнула рукой вверх, погладила щеку Василия большим пальцем. Он склонил голову на ту сторону, с которой ладонь возлюбленной легла на его скулу. Марии нравились нежности. От них она получала большое удовольствие, ее сердечко грелось в теплой шубке, состоящей из заботы, ласки и внимания. Жуковский тоже любил, когда жена ластилась к нему, а ему нравилось ластиться к ней. Они словно пытались насытиться друг другом за то долгое время, что им не разрешалось даже говорить друг с другом. - Я обещаю, что не будет никаких происшествий..- продолжил профессор, - буду изображать дружескую преданность и любовь к господину Воейкову. - и не смеши Сашу, ладно? А то у маменьки в тот момент такое лицо страшное делается, - Мари легонько ударила его по кончику носа. Василий Андреевич на мгновение замолчал. Он знал, что когда смеётся Саша, невольно начинает улыбаться и жена, а Воейков и Екатерина Афанасьевна становятся похожи на двух обозленных кикимор. - Хорошо, моя милая Мария, - заверил он супругу тем правдивым и покаянным тоном, свидетельствующем о выполнении обещания.