Чёрно-белая ложь

В голове набатом разносилось эхо ожесточенных ударов. Мишель поморщился в раздражении, поначалу не понимая откуда и по чьей воле доносится звук. Но мгновением позже мальчик продрался сквозь туманную дрёму и вспомнил, что такими ударами по парапету сумашедшая из дома напротив приманивает голубей. И сразу же как звуки стихли, мужской бас обложил женщину благим матом. «Видать не меня одного разбудила» — мелькнуло в ещё гудящей голове мальчика. Миша недовольно скривил губы и встал с кровати, поняв, что доспать ему уже не удастся. Надев свои любимые домашние тапки, которые он всегда ставил строго напротив кровати, Мишель потянулся со вздохом и принялся заправлять постель, а также расставлять плюшевые игрушки в правильном порядке у изголовья. Сначала поставил большое авокадо, потом положил белого тюлененка, слева пушистый комочек с глазами-бусинками и длинным носом, а затем осьминожку-перевертыша оранжево-синего цвета. Отец был этим недоволен, говорил, что у настоящего мужчины подобной чуши быть не должно, ругался, но закрывал в итоге глаза. И если для отца это было чепухой, то для Мишеля они были самыми верными друзьями, лучше их был только дедушка и лишь потому, что он мог говорить. Мальчик даже был уверен, что на самом деле его прикроватные плюшевые друзья могли думать, но из за того, что им не пришили языков, а лишь нарисовали рты, говорить не могли. Сонно потерев глаза, Мишель отправился умываться. В маленькой ванной комнате уже брился отец, поэтому сыну пришлось потесниться и буквально по-кошачьи умыться, еле ополоснув лицо. «А может бритва — это такой маленький злой человечек с острым языком. Он идет с папкой, в которой у него собран компромат на волосы. Бритва тихим голосом зачитывает его, и у волосков подкашиваются ноги, или у них всего лишь одна нога, и они срезаны и сражены..» — проносится в голове у Миши, пока он проходит на кухню и здоровается с матерью. Мальчик аккуратно отодвигает стул, стараясь не скрипеть им, и садится на свое привычное место спиной к коридору. Пока мама готовит для всех завтрак, на кухню входит закончивший бриться отец и занимает массивное бежевое кресло в углу. Женщина же ставит перед мужем и сыном тарелки и присаживается на край своего стула. Мишелю есть не хотелось совсем. Настолько, что его сонный мозг принял рытвины в хлебе за камедоны. Но усилием воли мальчик всё же съел два своих бутерброда с чёрным хлебом и докторской колбасой. В это время отец шкрябнул вилкой, отделяя кусочек от яичницы, так как ел без ножа. А жена закатила глаза и упрекнула его в том, что он ест как животное. Её же завтрак состоял только из маленького сухарика с сыром и большой кружки кофе со сливками. Наскоро почистив после завтрака зубы, Мишель быстро надел ненавидимую темно-синюю школьную форму и вышел из квартиры. По календарю уже вовсю хозяйничала осень, а на самом деле на улице еще плясало лето, взмахивая своим зеленым платком из листьев, и осень лишь отчасти вступала в свои права. Природа, по мнению Мишеля, была похожа на 40-летнюю красавицу, которая еще очаровательна, но уже стареет и яростно пытается это скрыть. * * * Время в школе пролетело быстро по физическим меркам, но тяжело в моральном плане. Миша неспеша шёл извилистыми тропинками домой, толкая носком ботинка мелкий камушек. Получив пару троек за сегодня, он с драконьей злобой проклинал своих учителей, решивших, что давать проверочные работы в первую неделю сентября — это хорошее решение. Миша прошёл мимо детской площадки, на которой ссорились парень с девушкой. Она активно жестикулировала, из-за чего вся площадка наполнялась звоном её многочисленных браслетов. А хамоватый на вид парень лет двадцати на каждую резкую фразу собеседницы глубоко втягивал голову в сутулые плечи и сжимал кулаки в карманах спортивных штанов. Вдруг девушка резко вдохнула и крикнула ему: «Лицемер!». Это последнее, что услышал Мишель из их спора, потому что он уже прошёл площадку. Но мозг этот крик, видимо, не желал отпускать, поэтому Миша тут же вспомнил цитату из давно прочитанной книги: «Прежде чем кричать человеку во все горло, что он лицемер, посмотрите, а не вам ли он показывает свою самую искреннюю и настоящую сторону души.» — «Искреннюю сторону души… Хм, а откуда это? Из школьной программы? Может, из книги, которую я брал в дедушкиной библиотеке? Не знаю, не знаю…» Отвлекшись на эти размышления, мальчик не заметил, как зашел в тупик. — «Что? А разве он здесь раньше был? Я, вроде, спокойно тут проходил… Не помню, не помню…» По бокам от него устало горбились пятиэтажные дома, перед их подъездами стояли давно некрашеные скамейки и клумбы, сделанные из шин. Вдруг Мишель услышал чьи-то голоса: — Эх, и этот пройдет, все они идут и идут и года и люди, и некому, некому нам помочь… — И не говори, всегда только о себе думают, бездушные, и нас ещё называют неодушевлёнными. Резко остановившись, мальчик внимательно посмотрел по сторонам. Вокруг не было ни одного человека. Он нахмурил брови, с сомнением потоптался на месте и робко спросил: Кому помочь? Кто это говорит? Тут же воздух заполнился разной громкости восклицаниями, удивлениями, вопросами. Среди них выделился сильный с хрипотцой бас: — А ну замолчали все к чёртовой матери, испугаете сейчас мальчонку! Мишель всё ещё пребывая в шоке, собрался с силами, чтобы спросить: — Но ведь здесь совсем нет людей, кто же тогда вы? И как вы сейчас со мной говорите? — Мы вещи, — отвечал всё тот же бас, — я, например, пятиэтажный дом. А разговаривать мы все умеем, только слишком мало тех, кто мог бы нас услышать… — Он говорит, чистую, чистейшую правду, — послышались чьи-то шелестящие голоса. Присмотревшись, Мишель понял, это сказали цветы в клумбе у подъезда. — Вы, кажется, упоминали о какой то помощи, у вас что-то случилось? Несмотря на вежливость и участливость, в глубинах своего разума он был напуган и всё ещё не верил в происходящее, виня во всём свою слишком бурную фантазию. — Да, мы действительно на грани краха, нам осталось немного, по новому закону нас должны скоро снести, — с глубокой и тяжелой печалью ответил дом. — И никто больше не будет ни щелкать семечки за обсуждением и осуждением всего на свете, не будет больше ни одной молоденькой пары смущенно держащейся за руки или украдкой целующейся, никогда веселые дети не будут болтать ногами и задорно смеяться рядом с этим домом, — тоскливо заскрипели деревянные скамейки, позволяя ветру трепать ошметки облупившейся бирюзовой краски. — Ах, а про нас вообще все забудут, и раньше поливали только дворники или дожди, а сейчас умрем в засухе и забвении, —пожаловались цветы и кокетливо поправили свои лепестки. — Дураки! Дураками родились, такими и помрете, вас даже могила не исправит, некоторые из вас даже там растут… Занесло меня. Дураки говорю, потому что вас не то что не будут поливать, вас затопчут при первых же работах, завалят остатками дома, — грубо ответила цветам шина. Несмотря на то, что она была перекрашена в белый цвет и украшена как лебедь, её суть — шины Камаза — никуда не делась. Бедные нежные цветы таких слов не выдержали и заплакали скопившейся за утро росой. Смотреть на всё это, видеть развал, упадок, ощущать безысходность, тем более неизбежность смерти было для Мишеля уже просто невыносимо. — Ну что же вы, не плачьте, вы ведь дадите семена и снова взойдёте, может быть… И вы все вообще останетесь духами этого места, не знаю… Честно не знаю… Простите, простите меня… Голоса пытались остановить мальчика, который уже начал пятиться к выходу из тупика, но у них ничего не вышло. Бормоча извинения со страдальческим выражением лица, тот выбежал из этого переулка и помчался прочь, слабо разбирая дорогу. Уже более в спокойном состоянии приблизительно через семь минут, Мишель внимательно огляделся вокруг и установил, что он не так далеко от своего дома, но до квартиры дедушки идти всё же быстрее, и решил отправиться к нему. Тем более с учетом всех произошедших событий это было просто необходимо. * * * Мишель комкает в руке край рубашки. «Рукава почему то опять в чернилах, мама наругает, они же не отстирываются. Ай, да и черт с ними! Как там сказал дедушка? 404-й кабинет? Ну, вот, я, кажется, верно пришел. И табличка висит «кабинет психолога». Не думал уж, что здесь окажусь, но если наяву всякое мерещится, уже надо разбираться, правильно дед посоветовал сходить сюда. Зовут её Екатерина… Нет, Елизавета Алексеевна. Так, Елизавета Алексеевна. Всё, фух, с Богом.» Первое, что испытал Мишель, зайдя в кабинет, — чувство диссонанса. Профессия психолога рождала у мальчика образы светлого просторного кабинета с фикусами на подоконниках, двумя мягкими кожаными креслами, в одном из которых сидела психолог в очках и с блокнотом в руках. Настоящий вид был совсем иным: усталые стены покрашены в грязно-бирюзовый цвет, из мебели — шкаф справа от входа, стол и два стула цвета желтого паркета из Советского Союза. Сама психолог была похожа на свой кабинет. Молодая, но уже уставшая от жизни женщина в сером свитере и с таким же серым лицом, пусть и с аристократическими чертами. Из сходства с фантазией на ней были очки, создавалось ощущение, что она пряталась за ними. Волосы её были гладко зачесаны и собраны на затылке в пучок, который был неожиданно украшен красной лентой. Мысли психолога были в тот момент под стать ее лицу: «Как же больно, я уже просто не могу. Ещё немного и я вырву эти чертовы зубы. Снова с утра разводила спиртовую настойку, полоскала этих гадов, а они все равно будто разламываются от боли. Вот бы выпить ее хоть раз, и настроение бы улучшилось сразу. Хотя, еще неизвестно кто гады, они или те, из-за кого я не могу позволить себе лечение зубов. И зачем я пошла работать в школу, живу теперь впроголодь? Ах, да, точно, чтобы помогать детям. Ну вот один из таких сейчас и пришел.» — Здравствуй, садись, пожалуйста, — сказала женщина, указывая рукой на стул перед ней. — Здравствуйте, Елизавета Алексеевна,— ответил мальчик, неловко присаживаясь. — Начнем, что тебя тревожит? — Знаете, я недавно зашёл в тупик… * * * Спустя минут 20, когда Миша уже рассказал всё недавно произошедшее психологу, а теперь нервно сидел и ждал ответа, та сказала: — Хм, ясно, Миша, ясно. Скажи, а у тебя не было в последнее время сильных стрессов? — Может, да, наверное были, но я не… — Ну тогда все понятно. Старайся меньше переживать, концентрируйся на реальности, а не на фантазиях и, если это продолжится, заходи ещё, — резко оборвала мальчика Елизавета. Боль усилилась, и ни с кем контактировать ей сейчас уж точно не хотелось. — Хорошо, спасибо, до свидания, Елизавета Алексеевна, — сказал растерянный мальчик, выходя в коридор. Он точно знал, что больше сюда не придёт, как бы тяжело не было. Тут не помогут. * * * Повороты ключа в замке были оглушающими. По крайней мере по сравнению с мёртвой, будто сонной тишиной квартиры, встретившей его. Дома никого не было — родители как всегда на работе, хотя даже когда они с нее приходили, полностью дома они не были. На глаза мальчику попались материны сережки, и он вспомнил давнюю историю. Мама говорила, что когда-то, еще в детском саду, сделала подделку— коробочку из картона. Кривую, косую, ну это и ясно. Но именно в ней её мать, то есть бабушка Мишеля, хранила все свои драгоценности, в том числе золото. И сама отзывалась об этом так «самое дорогое в самом дорогом». Украшения мамы Миши хранились в изящных резных шкатулках, хотя и он делал довольно таких кривых коробочек в своё время. «Сегодня пятница, впереди выходные, домашку все равно делать буду вечером воскресенья. Дома скучно, лучше прогуляюсь. Кажется, Крестовский, да, Крестовский остров, про него говорила Света.» Быстро скинув рюкзак и переодевшись, накинув свою ярко-оранжевую куртку Мишель пошел в сторону ближайшей станции метро. Называлась она Всемирная. По пути ему попалась меловая надпись на стене дома «мама, папа, дедушка». Почерк был детский. От осознания, что бабушки в этой семье уже нет, мальчику стало грустно. Но хорошее настроение вернулось к нему, как только он вспомнил зимнее проишествие. Он шел мимо этого же дома и видел мальчика с куском снега в руках, а потом зашел за угол и увидел отца этого мальчика с огромной снежной глыбой. Мужчина улыбнулся и жестами попросил не предупреждать сына об этом. «Надеюсь, тогда обошлось без травм», — со смешком подумал Мишель. В вагоне Миша жался к поручню и двери. Везде была толпа спешащих, недовольных, толкающихся людей. Но самое главное они были серые, как и та психолог. И Мишель боялся даже не того, что его задавят, обругают или ему оттопчут ноги, а того, что он сольётся с этой толпой и станет таким же бесцветным. И разумеется, все надежды Мишеля на то, что происшествие в тупике лишь сон и игры фантазии, рассыпались в прах на острове. Произошло это с первой же услышанной им фразы: — Какой ужас, я просто не могу в это поверить! Действительно, у дома номер 15 отвалилась баллюстрада на фасаде? Какой позор, совсем за собой не следит! — Извините, не подскажете, как пройти к Елагину острову? — робко спросил мальчик у зданий. Те сделали вид, что не услышали его, постаравшись вложить в свою паузу как можно больше презрения. Мишель был шокирован таким отношением. «Видимо, у них тоже всё как у людей» — подумал он. Спустя несколько минут он разными дворами, различными путями вышел к реке и сел на причале. По пути ему попадались детские, корявые, но душевные рисунки мелом на асфальте, и он обходил их с чувством уважения. — Что же у тебя случилось, мой мальчик? — И вы тоже говорите? — искренне изумился Мишель. Он встречал не первый говорящий предмет, но всё равно не ожидал такого от реки. — Разумеется, — рассмеялась Средняя Невка плеском таких же средних волн. — А у вас есть имя? — внезапно спросил мальчик. Река молчала так долго, что Мишель уж подумал, что больше она ему ничего не скажет, и вообще окажется, что вещи всё-таки не имеют сознания. Наконец она ответила: Нет, у меня нет имени… Есть название, но его ты и так знаешь. Видимо, раз мы неодушевлённые, то нам не положено имя, как и душа. — А вы ведь много знаете, я уверен. Скажите, почему люди бывают серыми? Как будто на них налет какой то. И причем это не на всех. — Ох, мальчик мой, это интересный вопрос, но ответ на него очень печальный. Вещи не врут, а люди врут, и это забирает их цвет. И так завираются, что начинают жить во лжи, как в тумане, в воде, в иллюзии, как в вечном сне. Потому что созданное ложью реальным и живым быть не может, — сказала Невка, тихо расплескивая слова и мысли. — Тогда… Вот бы всё было белое. — Не думаю, что это хорошая идея. — Но ведь белый — это символ чистоты! — Это символ смерти, полной чистоты, мой дорогой… Не стоит бросаться в крайности. Чёрный тоже плох, но серый необходим. Главное, чтобы он оттенял цвет, а не подчинял всё своей власти… Мальчик внимательно вгляделся в воду. Она для всех серая, но мальчик и в ней видел десятки оттенков, цветов и деталей. Мишель скомкано попрощался с Невкой и побрёл домой. Весь оставшийся путь был угловатым, неудобным, он впервые так точно понял смысл выражения «меньше знаешь, крепче спишь». Пока мальчик проходил лабиринт хрущевок, он внимательно разглядывал небо и пришел к выводу, что закат тут можно увидеть отовсюду, а рассвет только с определенного ракурса. «А ведь это не только с явлениями природы работает... Все дома так напряжены. Даже то здание, а что на нем написано? «Стройудача»? В середине слова можно прочесть «иуда». Что у меня вообще в голове? Не дай Бог это кто нибудь увидит.» В квартире было примерно также тихо, как и до этого, хотя вся семья была в сборе. Мальчик зашёл на кухню и увидел там родителей. Мать глухо спросила сына, будет ли он чай, и, получив ответ в виде кивка, начала разливать напиток. Краем глаза Мишель заметил, что и его мама с папой бесцветные. Мать налила себе красный чай, потому что где-то вычитала, что он полезен для сердца и положила в него всего одну ложку сахара, так как панически боялась потолстеть. Сахар женщина помешивала тревожно, быстро стуча по стенкам, и Мишелю чудился в этом звуке звон тюремной решетки, когда по ней проводишь ложкой. Отец пил простой черный чай, Миша — зеленый с двумя ложками сахара. Мальчик аккуратно мешал его, не задевая стенок чашки. Казалось, он хотел просто раствориться, как этот сахар, и ничем не привлекать к себе внимание. Мишель грел костяшки пальцев о горячие стенки кружки, и прекрасно понимал, что всё это лишь затишье перед бурей. — Миша, нам звонила твоя классная руководительница… — сказала мама, опустив глаза. До этого молчавший и пытавшийся сдерживаться отец, наконец заговорил. — Да, и она сказала, что у тебя там какие то фантазии. Психолог вообще считает, что ты нездоров, раз с вещами говоришь. Это что за бред? Мы ради этого с матерью тебя растили, чтобы ты сейчас нас так позорил? — жёстко сказал отец мальчику и, обращаясь уже к жене, продолжил. —Говорил я, что отец твой плохо влияет на него. Мама Мишеля резко вздохнула от злости: Да как ты смеешь! — Молчать, не с тобой говорю! — Папа, послушай, я всё объясню, — слёзы обиды комом застряли у Мишеля в горле. — Хватит. Наобъяснялся уже. Ты это все прекращай, слышишь? И телефон отберем на месяц. Нет, на два, а то насмотрелся чего-то в своих играх и теперь несешь эту чушь. Миша присмотрелся и увидел, что кончики пальцев у отца из темно-серых стали совсем черными. Было очень больно. Отец кричал не в первый раз, но в груди все равно было тянущее чувство собственного позора и ничтожности. Это можно сравнить с медленным отравлением ядом или постоянным надавливанием на незажившую рану. Но несмотря на это мальчик попробовал в последний раз все разрешить: Папа, но ты ведь врёшь, ты так на самом деле не считаешь… — Как ты смеешь, щенок, отцу своему такое говорить?! А ну вон в свою комнату, и чтоб глаза мои тебя не видели! Вместо точки в конце предложения он резко и громко ударил кулаком по столу. По белой скатерти растекалось темное пятно пролившегося чая. * * * В голове набатом разносилось эхо ожесточенных ударов. Мишель поморщился в раздражении, не понимая откуда и по чьей воле доносится звук. В голове неясным туманом всплыли мысли о соседке и голубях... Но на первом плане все равно крутились обрывки сна. «Быть не может! Забирающая цвет ложь, чёрно-белый мир... Действительно чушь. И почему там было все так однозначно? А вдруг и вещи способны врать, вдруг один и тот же человек в чьих-то глазах может быть серым, а в других уже ярким? Ох, не знаю даже… Ладно, всё равно пора вставать, мне нужно идти...»