Глава 17. «Жемчуг»

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Ноябрь будто простужен: промозглый, серый; по вечерам он капризничает мокрым снегом, ночами устилает им землю, а к утру обращает белый пух в липкую грязь.       Настроение у Лэйн под стать месяцу: выходить из квартиры не хочется. Она сидит у окна и смотрит на сырость и крупные капли, бегущие по стеклу. Время идёт неумолимо: дни стягиваются в недели, от утра до вечера окрашенные в одиночество. Борис неизменно пропадает на службе, и у Лэйн часов, чтобы думать, хоть отбавляй. Чаще всего мысли вертятся вокруг двух тем: кто такая Нина и как бы всё было сейчас, не случись той самой страшной потери.       Иногда Лэйн заходит в пустую комнату и подолгу там стоит. Представляет, как бы переклеивали с Борисом обои, куда кроватку ставили, где игрушки раскладывали. Кто бы был у них — сын или дочка? Какое имя выбрали? И размышления эти давят с такой жуткой силой, что каждый раз она выбегает прочь, плотно закрывая дверь. Лэйн до сих пор ощущает свою вину — острую, жгучую, иногда проступающую слезами горькими.       Ключ от шкатулки — про себя окрещённой «тайным ящиком» — Лэйн так и не заполучила. Она ежедневно смотрит на связку ключей Бориса, но не может решиться: и боится, и стыдится, и в глубине души не хочет знать. Так и живёт — временами сложно выходит.       О работе Лэйн у Бориса больше не спрашивает: смирилась с долей домохозяйки, которой и хозяйничать-то нечем — просто без надобности. Вот так, за бездельем, разорванным лишь короткими перерывами на глажку рубашек, проходит ещё один день. Лэйн то и дело поглядывает на часы, ожидая, когда точно по расписанию отворится входная дверь, но Борис сегодня задерживается, отчего на душе сразу становится тревожно и ещё тоскливее.       Лэйн и сама не знает, в какой именно миг муж стал ей практически всем. Занял всю её жизнь; вплёл в неё себя так крепко, что не вырвешь — пустил корни где‑то под кожу, наверное, прямо в сердце. Да и нет больше тех глупых желаний получить от него свободу, напротив, не отпускать бы от себя ни на миг.       Наконец квартирная тишина нарушается — три привычных щелчка замков, звон ключей друг о друга, шаги. Лэйн кладёт книгу на диван страницами вниз — не закрывая — и спешит в прихожую, чтобы встретить.       Борис улыбается, расстёгивая на пальто пуговицы. Каким бы ни был день — долгим ли, сложным ли — когда Лэйн вот так встречает его, жмётся в объятиях и на поцелуй отвечает охотно — кажется, что всё по плечу. Есть толк и жить, и двигаться дальше, и учиться отпускать прошлое.       — Я взял тебе два билета на показ мод, — говорит Борис сразу. — В субботу, на Кузнецком мосту.       — Ты шутишь, Боря?! — Лэйн смотрит на него, широко распахнув глаза. — Откуда?! Как?!       Попасть в общесоюзный Дом моделей одежды — дело действительно непростое. Билетов всегда недостаточно, цены на них высоки; видится это мероприятие чем-то волшебным, спрятанным за стеклянную витрину с высокими манекенами, словно диковинка. Сколько раз Лэйн проходила мимо, с интересом поглядывая в окна, стремясь уловить хоть что-то от призрачной роскоши; как часто видела прекрасных девушек, выбегающих изнутри, — нарядных, с причёсками, смеющихся и глядящих на мир свысока.       Чтобы не забыть, Борис достаёт из дипломата, который Лэйн тут же привычным движением забирает, два квитка, кладёт их у зеркала.       — Позови кого-нибудь — маму или подругу. И денег обязательно возьми: вдруг захочешь что-то купить. Говорят, прямо там можно готовое взять или сшить на заказ.       — А может, лучше ты со мной пойдёшь? — с робкой надеждой просит Лэйн, чертя босым мыском дугу на полу.       — Не могу, родная. — Борис, уже повесивший верхнюю одежду на положенное место, целует жену в лоб. — Буду работать: планируется командировка в Чехословакию, нужно готовиться.       — Опять уедешь, — вздыхает Лэйн. — Надолго? Когда?       Пролегает тяжёлая, пусть и недолгая тишина. Оба помнят, чем последняя командировка Бориса окончилась, какая беда в его отсутствие заглянула в их дом. Он заключает Лэйн в объятия — такие нужные ей сейчас — прижимает к себе, гладит по волосам, произносит негромко:       — Ещё ничего не знаю, но как только буду — тебе скажу. И потом, — добавляет, сжав пальцами скулы, смотрит в глаза, — я хочу взять тебя с собой.       — Ты сейчас серьёзно?! — Лэйн разве что на месте не подпрыгивает. — Меня?! С собой?!       — Ну а кого ещё? — Борис умилённо улыбается. — Я пока ничего не обещаю, но буду очень стараться.       Сдерживая радостный писк, Лэйн крепко его обнимает, прижавшись к груди. Разве могла она ещё недавно мечтать, вот так просто куда-то за границу выехать — и не важно, что шанс этот пока ещё призрачный, писанный вилами по воде.       За ужином Борис заводит разговор о том, как им отмечать Новый год. Говорит, что в гости уже пригласил его коллега, спрашивает, не против ли такой компании Лэйн, предлагает ей первого числа наведаться в гости к родителям — или их к себе пригласить.       — Я даже не думала ещё, — признаётся Лэйн. — Кажется, что столько времени впереди…       — Полтора месяца. — Борис жмёт плечами и отрезает от отбивной небольшой кусок; прожевав, продолжает: — Не так уж и много.       — Пусть будет такой план. — Лэйн соглашается.       Она знает: будет снова белой вороной среди взрослых людей, но и идей лучше нет — разве что остаться дома вдвоём, но какой это праздник? Видимо, такая судьба у неё, и ничего с этим не поделаешь. Да и не так важен фон теперь — лишь бы Борис был рядом.       Чуть позже она звонит Ане, чтобы позвать с собой на модный показ: ожидаемо та отзывается таким же удивлением, быстро сменяющимся искренней радостью. Не дальше, чем в мае обе стояли у витрины и только мечтали, что на них однажды будет платье, как на пластиковом манекене, а сейчас имеют возможность прикоснуться к прекрасному совсем не метафорически.       Соглашается Аня без раздумий, и они с Лэйн договариваются встретиться в субботу прямо возле Дома моделей минут за пятнадцать до начала. Разговор перекатывается в пустую болтовню, но заглядывает Борис, и Лэйн спешно прощается, надеясь, что чем раньше он начнёт работать, тем быстрее закончит и вернётся к ней.       — Договорилась? — спрашивает Борис, когда Лэйн уступает ему место в кресле; не упускает возможности поцеловать её в изогнутый в улыбке уголок губ.       — С Аней пойду. — На его действие Лэйн улыбается шире, затем произносит с надеждой: — Может, ты хотя бы сегодня действительно недолго, Боря? Которую ночь без тебя засыпаю.       Очень хочется обижаться и злиться, даже выговаривать, что мужа почти за работой не видит, но Лэйн понимает: старается Борис для двоих. И в очередной раз осознаёт, как же ей повезло в жизни — а ведь всего этого могло и не быть. Становится немного стыдно. Это лёгкий путь. Конформизм. Наверное, местами даже лицемерие.       Лэйн, опустив вмиг глаза, проводит ладонью по юбке домашнего платья: новое, сшитое в ателье на заказ, выглядит лучше, чем те, что некоторые надевают в свет. Цвет пыльной розы ей очень к лицу, качественный штапель приятен к телу, а приталенный фасон с пуговицами до пояса позволяет носить платье не только в квартире; но для выходов у Лэйн есть наряды куда изысканнее. И так — у неё теперь буквально во всём.       — О чём задумалась, курага? — Борис нежно разглаживает складочку между её бровей; тут же находит сам объяснение, говорит: — Прости, что времени тебе не уделяю совсем.       — Задумалась о том, что мне с тобой повезло. — Лэйн льнёт в его объятия, как росток ластится к солнцу. — И всё понимаю, просто постарайся сегодня закончить до того, как я усну.       — Обещаю, сегодня не больше часа.       Смелея и при этом жутко стесняясь, Лэйн тянется пальцами к верхней пуговице платья на груди и шустро расстёгивает, неотрывно глядя Борису в глаза. Следом достаёт из петелек ещё парочку — открывая не только ключицы, но и вид на белый бюстгальтер, плотно обхвативший грудь.       — Что ты творишь, чертовка? — реагирует на такую провокацию Борис мгновенно; прижимает Лэйн ближе, ладони с талии опускает ниже.       — Это чтобы час не превратился в три, — шепчет Лэйн и краснеет похлеще маков; потом освобождается, отходит на шаг, добавляет увереннее: — Всё, Романов, не буду тебя отвлекать.       И гордо уходит, прикрыв за собой дверь, но уже через пару секунд Борис настигает её, не успевшую миновать и половины коридора; подхватывает на руки, словно пушинку, несёт, смеющуюся и обвившую его за шею, в постель, а после пылко любит, наслаждаясь каждым мгновением, каждым вздохом, каждым взмахом длинных ресниц.       Лэйн тоже им упивается, не в силах насытиться этой близостью; она всё не может уложить в голове, как так можно увлечься человеком, которого недавно ещё почти ненавидела. Всё это — колдовство, и избавляться от него не хочется: слишком уж счастливо ей рядом с широкой грудью, когда они лежат тихо и переводят дыхание.       — Боренька… — Лэйн приподнимается, склонив голову в сторону, отчего её волосы щекочут Борису плечо.       — М-м-м? — Он лениво приоткрывает один глаз.       — У меня в бусах застёжка хлипкая, может, посмотришь? Хочу надеть их в субботу, но боюсь, что могу потерять.       — Неси свои бусы, — командует тут же Борис и садится в постели удобнее, решая про себя, что лучше завтра встанет пораньше, а вечер посвятит любимой жене.       Скоро Лэйн, накинувшая на плечи пеньюар, наблюдает, как ловко Борис поджимает звенья на украшении. Белоснежные жемчужины красиво блестят и переливаются под светом, что отбрасывает лампа, но некстати вспоминается где-то когда-то услышанное: жемчуг — это к слезам.       «Ерунда!» — как стайку назойливой мошкары, Лэйн разгоняет глупые мысли; её жизнь теперь как эта нитка — на ту нанизаны одно за другим красивые и счастливые события.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Следующие дни наполнены радостным предвкушением. Ещё пятничным утром Лэйн выбирает как нарядиться: вертится у зеркала, прикладывая к груди платье за платьем, — ощущает необъяснимый покой. В моменте жизнь кажется идеальной, действительно как с картинки на развороте журнала. Для полноты недостает разве что немного свободного времени у Бориса, чтобы снова можно было сбежать из Москвы и остаться только вдвоём.       Лэйн краснеет — теперь это происходит неизменно при мыслях о муже. Какой-то частью своего сознания она понимает, что это всё — будто неправильно, слишком распущенно: девушка и комсомолка не должна вести себя так и думать о чём-то подобном тоже, но есть и другая Лэйн, которая жаждет с какой-то совершенно ужасающей силой.       — Хватит, хватит, хватит, — бурчит она сама себе под нос, отходя от зеркала и убирая платья; оставляет лишь то, на котором решает остановиться.       В таком приподнятом настроении и проходит день, а затем и вечер — к огромной радости Лэйн Борис посвящает ей его почти весь; они вместе смотрят кино, сидя в обнимку, пьют чай за разговорами, вместе отправляются спать, когда наступает время. Однако утром Лэйн снова просыпается в одиночестве; холодная половина постели ясно говорит, что Борис встал давно, — вмиг становится грустно.       Но стоит прислушаться — в кабинете щёлкают клавиши печатной машинки: быстро, уверенно, отрывисто. Да и лёгкий запах табачного дыма улавливается в воздухе, и всё это сразу меняет настроение. Лэйн шустро поднимается, возвращает на плечи съехавшие бретели сорочки и, на ходу приглаживая длинные волосы, выходит в коридор.       Нужно буквально пару шагов — и Лэйн уже заглядывает в кабинет, чуть склонив голову: любуется, иначе не скажешь. Борис без майки сидит за столом — внимательный и сосредоточенный; печатает, иногда бросая взгляд в сторону, на стопку листов со своими записями, сделанными от руки. Окно приоткрыто — в него тянется струйка сизого дыма от сигареты, что лежит на краю пепельницы. Борис останавливается, зажимает пальцами фильтр, тут же затягивается, немного нахмурившись — глубокая складка пролегает между густыми бровями.       — Если будешь хмуриться, — назидательно произносит Лэйн, уже не подглядывая, а смело входя в комнату, — то станешь как чернослив.       — Доброе утро. — Борис широко улыбается, наблюдая, как Лэйн к нему приближается, тушит сигарету о стеклянное дно. — Выспалась, Спящая красавица?       — Выспалась. — Лэйн заходит ему за спину, не обнимает даже, а обвивает виноградной лозой; опускает на плечо подбородок, прижимается. — А ты? Давно встал, наверное?       — И я, решил времени не терять.       Лэйн думается, что даже сейчас она скучает, даже рядом ей мало Бориса — совсем недостаточно. И она, не противясь желаниями, скользит губами по его шее, будто зеркалит те поцелуи, которые обычно дарит он. Прижимается ближе и гладит ладонями крепкую грудь, за которой ускоряется сердце; не реагирует, когда непослушная лямка сорочки вниз по руке скользит.       Борис мгновенно ей поддаётся: ласки принимает с огромным наслаждением, чуть запрокидывает голову — Лэйн на это меняет позицию, целует теперь с другой стороны. Очень хочется верить, что отныне так всегда будет — что Лэйн больше не замолчит, не отпрянет от него, не станет смотреть как зверёк из клетки. Борису жизненно необходимы от неё чувства — пусть не любовь, а хотя бы привычка, даже капля симпатии по размеру меньше росинки за счастье будет.       — Боренька, — с жаром шепчет ему на ухо Лэйн, трогает губами мочку, а тонкими пальцами гладит живот, — как мне плохо, когда ты не рядом, Боренька.       — Но сейчас я с тобой. — Он поворачивается, впивается в желанные губы, не позволяя вдохнуть.       Однако человеческая суть такова, что даже когда всё хорошо, скверные мысли лезут в голову. Вот и Борис, жарко и глубоко целуя, думает, а кто ещё Лэйн так целовал? К кому она кошкой ластилась, кому кожу опаляла словами нежности, заставляя кружиться голову — как юнцу. Ревность, словно змея, обвивает его горло, сползает к рёбрам, сдавливает и готова разорвать его изнутри — она отравляет сладость момента. Неужели и с Мальцевым такая была?       Борис ревнует до зубовного скрежета — потому что Лэйн лишь его; ему глаза застилает от мысли, что его женщины имел право кто-то касаться. Он понимает, разумеется понимает: прошлого не перепишешь, история не имеет сослагательного наклонения, но как же хочется уничтожить всё с пометкой «до».       «Ты у неё первый и единственный, — напоминает Борис сам себе. — Посмотри, какая она девочка доверчивая, какая чистая и светлая — и она только твоя».       — Я сделала что-то не так? — Лэйн мигом чувствует изменения, будто сквозняком потянуло в тёплую комнату; глядит с недоумением, немного отстранившись; а глаза её полны теплоты.       Борису сразу становится стыдно за мысли — за ревность и за сомнения, которые живут по соседству с любовью; и ему нужно каждый раз стараться, чтобы не дать им расцвести во всю силу.       — Думаю, моя лисичка доигралась. — Борис поднимается, возвышается над ней, такой хрупкой, точно первый весенний цветок.       Большая ладонь опускается на точёную талию; Борис тянет Лэйн ближе, прижимает, впивается пальцами в ягодицы, вырывая из приоткрытых губ тихий стон. Целует волосы, щёки, подбородок — и отчаянно умоляет замолчать голос сомнений; или Иван Сергеевич взрастил своим предположением росток недоверия, или Борис просто не верит, что заслуживает любви и искренности.       Лэйн снова льнёт ближе, его губам отвечает охотно, с той же страстью вперемешку с нежностью — неземной. Жмётся грудью к груди — Борис ощущает, как затвердели её соски, и хочет смотреть, тянет бретельку ниже, открывая себе грудь, обхватывает и мягко сжимает, идеальную, как для него созданную.       Закусив губу, Лэйн снова стонет. Она даже не могла и подумать, что невинные поцелуи так быстро обратятся пьянящей страстью, но уже предвкушает, как Борис снова подхватит её на руки — он всегда так делает — и понесёт в их постель. Но он лишь одним ловким движением разворачивает её и укладывает грудью на столешницу.       Лэйн ахает, цепляясь одной рукой за край, другой ищет опору, случайно задев кнопки печатной машинки — раздаётся пара щелчков, сигнализируя, что на листе отбились новые буквы, и текст теперь безвозвратно испорчен; двоим, правда, всё равно.       Зацепив подол сорочки, Борис медленно поднимает ту вверх, открывая стройные бёдра, целует Лэйн в шею и скользит губами вниз, к лопаткам, оставляя влажные дорожки на светлой коже. Он ощущает каждую дрожь под прикосновениями, каждый вдох, каждый изгиб — ответ на его откровенные ласки.       — Ты такая красивая, Лэйн, — шепчет он ей на ухо. — Такая… моя.       — Твоя, — едва различимо выдыхает Лэйн, обернувшись, — твоя, Боренька.       В еловой чаще глаз — настоящее безумие, и оно Бориса отрезвляет, возвращая на орбиту земли и заставляя вспоминать, что жена его не так давно была невинной девочкой. Сам же минуту назад думал о том, какая Лэйн светлая, а сейчас вжал в свой рабочий стол и хочет только брать-брать-брать. Но это неправильно, нельзя её обижать.       — Тебе удобно? — спрашивает он с тревогой. — Так нравится? Всё хорошо, милая?       — Нравится, Боренька.       Лэйн смотрит с искренней верой и без капли сомнений; получив ответ и подтверждение взглядом, Борис скидывает оковы тревоги, трогает смелее. Он проводит руками по округлым бёдрам, сжимая их, пахом прижимается к Лэйн, а затем, окончательно задрав подол сорочки до талии, осторожно цепляет пальцем бельё и спускает вниз.       Лэйн ответить не силах — вдохи её рваные, захлёстывают предвкушением. С ним она на всё согласна — отдача полная, доверие безоговорочное. Лэйн принадлежит ему целиком и полностью, и это лишает рассудка — обоих.       Борис расстёгивает домашние брюки, нажимает Лэйн на поясницу, чтобы сильнее прогнулась, а затем одним плавным толчком в неё вторгается, вызывая восторженный вскрик. Между ними остаётся лишь страсть и желание — они могли бы все бумаги и книги в кабинете сжечь.       Тела громко ударяются друг о друга, дыхания смешиваются — они раскалённые, опьянённые, с ума сошедшие и утратившие всякое ощущение мира и под ногами пола. Несмелость, осторожность, страх — они окончательно стёрлись, словно никогда их и не было.       Движения Бориса всё быстрее и глубже — ему она нужна сильнее и ближе. И с каждым мигом он любит всё больше, готов раствориться, готов слиться в одно и навсегда перестать существовать. Остановиться нельзя — ни ему, ни ей. Лэйн тоже стала бы частью Бориса, если б могла, но сейчас она в силах лишь протяжно стонать.       И скоро тела дрожат на пике наслаждения, а Борис тянет Лэйн к себе, разворачивает, прижимает к груди и целует везде, куда может — всё лицо, заалевшее, осыпает касаниями своих губ.       Стук сердец постепенно становится тише и медленнее, приходя в правильный ритм; дыхания выравниваются, а близость их — лишь сильней и важней.       — Родная… — с улыбкой шепчет Борис, отводя назад светлые прядки. — Совсем тебя испорчу.       Лэйн хихикает, чуть отклоняясь, чтобы посмотреть в глаза.       — Порть на здоровье, замуж же уже забрал.       — И забирал бы снова и снова, — совершенно честно произносит Борис, возвращая на её плечи бретельки сорочки; целует.       Нужно время, чтобы привести и себя, и кабинет в порядок. В порыве собственной страсти они не заметили, что уронили со стола и пресс-папье, и стопку бумаг; на вставленном в печатную машинку листе теперь красуется несуразица, случайно написанная Лэйн, а пепельнице осталось совсем немного до падения. Но разве хоть что-то имеет значение, когда есть они?

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      К Дому моделей одежды Борис привозит Лэйн сам. В больших витринах стоят нарядные манекены, на которые падает яркий свет, возле входа уже крутятся зрители. Лэйн смотрит на высокое здание с восхищением, всё ещё не до конца в силах поверить, что скоро займёт место в зале и сможет не только насладиться демонстрацией новых коллекций, но и приобрести любую из них. Сказка у неё, а не жизнь.       Среди девушек Лэйн быстро замечает Аню — та переступает с ноги на ногу, спрятав ладони в карманы пальто; на улице сегодня морозно, но снега нет.       — До вечера, — улыбается Лэйн, глянув на Бориса не без смущения и тянется к ручке на дверце.       — Даже не поцелуешь мужа на прощание? — Он выгибает бровь, а лицо делает оскорблённым до самых глубин души, вызывая заливистый смех Лэйн.       — Поцелую, Боренька! Я просто… волнуюсь. Никогда в таких местах не была.       Лэйн подаётся к нему, чтобы целомудренно чмокнуть в щёку, однако Борис на подобное не согласен совсем: он обнимает за плечи и тут же накрывает губы поцелуем глубоким и жадным — даже шляпка падает на сиденье от такого напора.       — Это им там нужно волноваться, — говорит он затем, поднимая головной убор и возвращая Лэйн, — ты всех затмишь своей красотой!       — Ну ты и льстец, Романов! — Лэйн снова смеётся. — Каких свет не видывал!       — Говорю правду и только правду, — парирует ей Борис, поглаживая коленку в тонком чулке. — Деньги взяла? Покупай, что нравится. А домой когда будешь возвращаться, обязательно такси поймай.       — Всё взяла, — обхватив его лицо ладонями, Лэйн с нежностью смотрит в глаза, — ты со мной как с маленькой, Боря, честное слово.       «Просто люблю тебя», — думает Борис, но не произносит, чтобы не создавать между ними неловкость, говорит вместо этого:       — Беги, курага. И постарайся не разбить никому сердце своей красотой.       — Я могу разбить только нос, — хихикает Лэйн, тут же легонько щёлкнув Бориса по нему. — Или откусить его тебе за то, что обзываешься.       — Приму эту боль с наслаждением.       — Езжай уже, балабол. И попробуй сегодня не задерживаться.       Аня встречает хитрой улыбкой, глазами говорит: «Я всё видела» — и Лэйн от этого мгновенно краснеет, спешно про дела спрашивает, чтобы отвлечься. Они вместе входят в высокие двери, предъявляют билеты на показ.       Холл общесоюзного Дома моделей одежды встречает посетителей строгостью и одновременно торжественностью, которые начинаются ещё на латунных ручках. Из высоких окон льётся рассеянный свет — день на удивление яркий и солнечный.       И Лэйн, и Аня, сдав пальто в гардероб, вертят головой, всё жадно разглядывая: вокруг сдержанная элегантность, заключённая в серые плиты на полу, отполированные до зеркального блеска, и лакированные скамейки с тёмно-красными бархатными сиденьями, что тянутся вдоль стен с белой лепниной. Воздух вокруг наполнен приглушённым шёпотом и ароматом духов.       С гипсовых барельефов на посетителей подглядывают советские труженицы в рабочей одежде, а напротив — фотографии с модных показов из других стран и городов.       — Ты так и не сказала, откуда у тебя билеты, — шепчет Аня, когда начинают подниматься на второй этаж.       Широкая лестница, украшенная ковровой дорожкой приглушённого бордового цвета, ведёт из холла к залу демонстраций. По пути к тому — зеркала, большие, в тяжёлых рамах, позволяющие оценить свой внешний вид и поправить причёску.       — Боря принёс, — отвечает Лэйн и неловко теребит ручку сумочки в лёгком смущении.       — Спасибо, что меня позвала, — искренне произносит Аня. — Я и мечтать не могла, что тут окажусь.       Взгляды подруг скользят по отражениям и фотографиям девушек, демонстрирующих лучшие модели одежды, разработанные здесь: строгие костюмы для работниц заводов и фабрик, элегантные платья для вечерних выходов и спортивные наборы для занятий физкультурой.       — Вот бы такие в магазине продавали! — Аня кивает на один из снимков. — Цены бы им не было.       — В прямом смысле, — хихикнув, тихонько добавляет Лэйн.       Тяжёлые высокие двери ведут в просторный зал — они как проход в мир красоты, роскоши и безупречного стиля. Длинную сцену освещает яркий свет, а тяжёлые тёмно-красные портьеры закрывают стену и служат кулисами — как в театре.       Подиум окружён рядами мягких стульев для зрителей; на стенах — вновь зеркала и витрины, где выставлены ткани и фурнитура. Здесь даже простые пуговицы — загляденье. Некоторые места уже заняты — присутствуют преимущественно женщины, и Лэйн думает, что наверняка они жены или дочери высокопоставленных людей — она теперь тоже одна из них. Многие явно знакомы, негромко переговариваются, ожидая начала показа.       Лэйн достаёт из сумки билеты, пытаясь понять, куда им сесть, — оказывается, во второй ряд, туда, где открывается лучший вид.       — Знаешь, — негромко говорит Аня, когда уже сидят, — если меня попросят выбрать самые лучшие события — это будет одно из них. Я как будто на другой стороне жизни, честное слово.       Лэйн привычно касается пальцами жемчужин на шее и улыбается — она тоже так себя чувствует, с той лишь разницей, что не разово, а почти каждый день. Её семейная жизнь — не те неудобные туфли, которыми виделась изначально, не хлипкая застёжка на украшении, а комфорт и уверенность в завтрашнем дне. Да, не без проблем, тревог и огорчений, не без слёз, страха и боли, но у всего есть цена — у её идеальности, наверное, она такова.       До начала Лэйн и Аня негромко переговариваются о всяких мелочах, чтобы время занять. Лэйн не затрагивает темы КГБ, доносов и обвинений, рассказывает про дачу, два ящика яблок, которые с собой привезли, и вкусное варенье от соседки.       — А Новый год где справлять будете? — интересуется Аня, когда уже поделилась, что в начале декабря они с Мишей планируют уехать с большой компанией на лыжную базу недалеко от Москвы.       — Коллега Бориса пригласил, — отвечает Лэйн, стараясь ничем не выдать своей тоски от такого плана.       — Я хотела к себе позвать. — Аня вздыхает. — Мои в Мурманск собрались, к дядьке, а я ребят соберу. Весело будет! Может, передумаешь?       — Нет, Анечка, Боря уже пообещал.       Лэйн прекрасно понимает, что на празднике у подруги ей едва ли кто-то обрадуется — а Борису и подавно. И это тоже плата за «счастливый билет», как бы там ни было. Да и Лэйн давно не та девочка, которая верит в светлую мечту и всеобщее равенство. Она — жена дипломата, живущая в своём привилегированном мире, отделённом от простых советских людей; Этот мир украшен позолотой и белыми барельефами, затянут в багряный бархат и обёрнут блестящей фольгой от заграничных конфет — они с Борисом ели те сегодня утром после завтрака со свежесваренным кофе. Было вкусно, и давно уже не стыдно.       Лэйн и думать забыла, как собирались когда-то на чьей-то тесной кухне в коммунальной квартире или в крошечной комнате общежития, пили чай из треснувших чашек и мечтали о чём-то большем: настоящей любви, честных книгах, путешествиях в далёкие страны. Все тогда были равны — но равенство это оставалось условным; Лэйн всегда надевала что-то, что отец привёз из очередной командировки за бугор, а в кошельке лежало не только на проезд и обед.       Сейчас же она даже не просто Лэйн или Лена — она Елена Алексеевна, жена Бориса Владимировича, обязательно в новом платье из ателье при МИДе и с аккуратной причёской. Она должна поддерживать имидж успешной и счастливой советской женщины, наряжаться по последней моде, блистать в обществе и говорить правильные вещи — или просто молчать.       Лэйн ловит себя на мысли, что чувство неловкости за собственное благополучие прошло. Нет вины за новое пальто и сапоги, за шубу, которую обещал купить Борис, кстати, тоже — она ждёт этот подарок с нетерпением. И за жемчужные бусы, обогнувшие шею, — ни капельки, теперь она может носить их хоть каждый день, если захочет. Продалась системе? Хорошо устроилась под крылом у сильных советского мира? Лэйн предпочитает об этом не думать и перевести взгляд на помост — туда как раз выходит модельер, чтобы представить свою коллекцию «Зима».       Нет, Лэйн не стала высокомерной, не глядит со снисходительностью или, хуже того, с презрением — просто живёт чуть иначе. Вместо метро — у неё такси, вместо очереди за обычной рубашкой — модный показ, вместо мужа-заводчанина или учителя — успешный дипломат. И она, правда, счастлива, но какая-то её часть скучает по жизни, где можно быть немного другой — пусть даже притворившейся такой же, как все. За грудиной от этих мыслей что-то щемит, как от старой раны; однако что действительно обрела, а что потеряла — ещё предстоит узнать.       Свет приглушают, и молодой мужчина в очках и костюме останавливается у края сцены, чтобы объявить начало. Он — любимец завсегдатаев здешних показов: ещё молодой, но уже известный, носящий гордое звание надежды отечественной моды. Сдержанный поклон публике под аплодисменты, короткая речь — и начинается главное действие.       Новая коллекция вдохновлена красотой русской зимы — так об этом говорит женщина-комментатор в микрофон. Разумеется, она упоминает о достижениях советской лёгкой промышленности и о важности не только красоты, но и практичности.       Демонстраторы плавно скользят от кулис до края сцены, поворачиваются, чтобы зрители могли оценить наряды во всей красе и со всех сторон. Сначала демонстрируют костюмы и платья, блузы и юбки — пошиты те из добротных тканей приглушённых цветов.       — …сочетают в себе удобство и элегантность, — говорит комментатор, — кроме того, они практичные и станут украшением любой советской женщины. В составе материала присутствует шерсть, которая обязательно согреет в морозы, которые уже не за горами.       Следом идут кардиганы, свитера и пальто — преобладают серый, коричневый, синий и бордовый цвета, — но на каждом из них имеется яркая брошь или цветастый платок. Лэйн нравится: это явно не то, что обычно висит в универмагах, — она подмечает удачные сочетания цветов и фактур, красивые силуэты, подчёркивающие фигуру; думает, как Борис бы смотрел на неё в чём-то подобном. И снова краснеет.       Платья на выход поражают воображение: пусть они не яркие, а очень сдержанные и глубокие, но смотрятся на девушках просто невероятно. Бархат, длинные рукава, воротники-стойки — всё это про изысканность. Особенно Лэйн нравится платье из тёмно-синего бархата, украшенное вышивкой золотистыми нитями — будто кто-то рассыпал по ночному небу точки-звёздочки. Прийти в таком на Новый год — было бы идеально, если не больше.       — Все модели оснащены советской фурнитурой высокого качества, — немного хрипящий звук разносится по притихшему залу, — а также разработаны с учётом потребностей наших женщин и соответствуют высоким стандартам.       Показ завершают шубы. Это не длинные манто, которые волочатся по земле, а аккуратные модели, выглядящие удобными для носки в повседневной жизни. Чёрный, как смоль, каракуль, тёмный мутон, кролик, крашеный в рыжий цвет, роскошная шоколадная норка — модели на любой вкус: и с рукавами-колокольчиками, и прямых силуэтов, и с широким поясом, и даже в форме трапеции с накладными карманами.       — Каракуль всегда в моде! — звучит голос комментатора. — Мутон — это практичный и доступный вариант для каждой советской женщины! Кролик славится лёгкостью и подчеркнёт вашу индивидуальность! Норка не оставит вас без комплиментов!       Больше других Лэйн нравится шуба из норки. Тёмно-коричневый мех переливается в свете софитов, силуэт немного приталенный, с аккуратным воротником-стойкой. Рукава длинные, слегка расклешённые, добавляющие необходимую элегантность, а подол кокетливо открывает колени. В такой — только садиться в новую «Волгу» к успешному мужу — как раз как у неё. И гулять по заснеженной Москве можно долго, не замёрзнешь точно.       Но свои мысли Лэйн гонит прочь — мечтать не вредно, а стоит такая шуба, наверное, безумно дорого даже для их семьи. Да и имеется ли смысл в подобной трате, если у неё уже есть что носить и где-то на горизонте маячит переезд в другую страну — не потащишь же за океан весь свой гардероб.       Показ завершается бурными овациями. Модельер и девушки-демонстраторы вместе идут по помосту, останавливаются, чтобы сделать фото, а затем приглашают всех желающих ознакомиться с моделями поближе в холле на первом этаже.       Лэйн и Аня не становятся исключением — спустившись, они изучают одежду для повседневной носки на манекенщицах, замерших в статичных позах. На вопросы отвечают несколько женщин, рассказывают, что отдельные модели будут запущены в массовое производство, но в ателье при Доме моделей можно заказать индивидуальный пошив, а аксессуары приобрести сразу.       — Я хочу синее платье, — с лёгким смущением говорит Лэйн Ане на ухо. — Давай сходим в ателье?       Аня принимает это предложение с энтузиазмом, и скоро, отстояв небольшую очередь, которая успела к тому времени собраться, Лэйн проходит в просторное помещение, где с неё снимают мерки. Платье обещают сшить к середине декабря, а также учитывают индивидуальные пожелания: Лэйн просит сделать воротник немного поменьше и сократить количество золотистых стежков.       — К нему обязательно нужны чёрные нейлоновые чулки, — рекомендует портниха, внося в тетрадь записи. — И серьги обязательно.       Лэйн её благодарит, затем находит кассу, чтобы внести аванс, и с лёгкой тоской смотрит на шубы, которые уже накинули на плечи манекенщицы в холле. Красиво, но ей без надобности.       — А я платок купила, — хвастается Аня нежно-розовым приобретением. — Не смогла устоять.       — Тебе очень пойдёт этот цвет, — улыбается ей в ответ Лэйн и радуется, что ни в словах, ни в глазах подруги нет ни намёка на осуждение трат.       Домой сразу не едут, заходят в кафетерий, где заказывают по пирожному. Тем для разговоров достаточно, но показ — главная. Необычайно приятно обсуждать мир красоты и недоступности, ощущая себя при этом его маленькой частью.       Затем плавно переходят к другому, и Лэйн доверительно делится:       — Боря сказал, что постарается взять меня с собой в Чехословакию.       Аня за неё искренне радуется и наставляет:       — Ты обязана будешь попробовать там «Прагу»! За меня!       — Обязательно, Анечка! — смеётся Лэйн. — Если всё выйдет, я и с собой его для тебя привезу. Спрошу у Бори…       Она вдруг замолкает, понимая, что большую часть времени говорила сегодня о муже. Щёки невольно алеют, Лэйн кусает губу, глядя на почти опустевшую чашку, и бормочет:       — Прости, я, наверное, утомила тебя своей болтовнёй про Бориса.       — Да брось ты! — теперь смеётся Аня. — Вспомни, как я уши все тебе прожужжала, когда в Мишку влюбилась.       — Я не… — начинает было Лэйн и тут же задумывается, а как иначе можно назвать то, что она к Борису чувствует; не любовью ли? — Ой.       — Вот тебе и ой! — Аня обнимает её за плечи. — С тобой всё понятно уже давно, это только тебе самой не было ясно. Как до утки на третьи сутки, честное слово!       И они вместе звонко хихикают, чем даже привлекают к себе внимание других посетителей.       С этим новым осознанием — можно даже сказать, великим открытием — Лэйн и едет домой. Подобно всё тем же жемчужинам, перекладывает в голове свои мысли, глядя в окно на залитую солнцем Москву. Всё так просто оказывается: любит — да и как его не любить, такого заботливого, внимательного, нежного? Никак, наверное.       А затем приходит и ещё одно понимание: права была мама — счастье в стабильности и уверенности, а не в минутных радостях. И любовь приходит лишь со временем, а не вспыхивает искрой симпатии. Да и Яна Лэйн не любила, наверное, легко отпустила из-за обиды, постаралась вычеркнуть его даже из памяти. С Борисом, кажется, всё иначе — может, потому что в первую очередь он никогда не сдаётся и не намерен отступать?       Совсем скоро Лэйн поднимается и коротает время в ожидании Бориса за приготовлением пирога — благо, яблок у них для этого дела в избытке. Кухня наполняется запахом выпечки, а Лэйн улыбается — радостно и как-то очень тепло на душе.       — Любимая! — зовёт Борис, входя в прихожую; к этому моменту пирог как раз занимает место на фарфоровом блюде. — У меня для тебя новости!       Лэйн спешит из кухни на голос, на ходу вытирая полотенцем пальцы от сахарной пудры. Борис стоит у порога ещё в пальто, держа в одной руке бутылку шампанского, а в другой — коробку с тортом; на лице улыбка победителя, и первая мысль Лэйн: «Получил перевод в Вашингтон».       — Готовь трудовую книжку, Елена Алексеевна. — Он решает долго не томить и сразу рассказывает. — С первого числа можешь выходить на работу.       — Как? Куда? Кем? — Лэйн, отпустившая уже это желание, поражённо ахает. — Ты не шутишь?!       — В издательство, редактором в отдел иностранной литературы.       Лэйн застывает в поражённом молчании, а Борис, довольный реакцией, ставит покупки у зеркала и начинает расстёгивать пальто.       Но смысл сказанного доходит быстро — и без того замечательная жизнь Лэйн стремится к истинному совершенству. Тайком читая запрещённые книги, она даже мечтать не могла, что однажды сможет прикоснуться к ним вот так смело, увидеть оригиналы текстов — без купюр, незапятнанные советской цензурой.       — Боренька! — Лэйн даже пищит от радости, роняет полотенце и бросается мужу на шею с объятиями, целует лицо, встав на мыски. — Спасибо, Боренька! Спасибо-спасибо-спасибо! Ты самый-самый-самый лучший муж!       Борис смеётся, гладит её волосы, окутывая в табачный дым и прохладу с улицы, что зацепились за полы пальто. Затем, немного отстранив и сжав пальцами скулы, он смотрит в глаза и говорит серьёзно:       — Я всё, что угодно, для тебя сделаю. Слышишь? Всё, что угодно, Лэйн. Только попроси.       — Боренька, — Лэйн в ответ гладит его чуть колючую щёку, — у меня всё есть, главное, ты будь рядом.