Часть 1

             Её летом тысяча девятьсот семнадцатого, — тяжёлого, пропыленного и окровавленного, нескончаемо-долгого, пронизанного отчаянием, ожиданием, беспомощностью, истерзанного далёкими отзвуками взрывов, хрипловатым дыханием умирающих и хрустальным дребезжанием стёкол, — её летом было небо: бесконечно-чистое, насыщенное до слепоты, невозможное в своей глубине; и был воздух — сладкий от свежескошенного сена и густого цветение диких трав на Суссекских холмах.       В то лето Мэри впервые по-настоящему ощутила жизнь — на контрасте со смертью, окружавшей их со всех сторон, на сравнении с тем, что наполняло её монотонно-опустелые дни до встречи с Холмсом, — жизнь, отчаянно-упрямая, как пробивающийся в кирпичный руст вьюнок, пронзала её насквозь, окрыляюще насыщала каждую частичку её окрепшего тела, пьяняще вторгалась в её разум, встревоженный, очарованный, расцветший, подобно изласканного солнцем и моросью бутону.       Её летом были беседы — нанизанные на общую нить, тянущиеся сквозь все темы, за которые только возможно было уцепиться, пока поток слов не унесёт их прочь, — и гладкость изящных шахматных фигур под пальцами, — слоновая кость, отполированная солнцем, ветром и сотнями их прикосновений, пока они играли партии в утренней заре, в полуденном зное, в вечерних сумерках, когда белые фигуры казались светящимися изнутри, а чёрные — тёмными, словно сама ночь, — они играли в желтеющей траве по пояс, сидя по-турецки, и Рассел тогда чувствовала себя спрятанной от всего мира, как в детстве; играли на ходу, удерживали маленькую шахматную доску на ладонях, пресекая зигзагообразные холмы; играли, не прерывая кружевного узора беседы, уходящей в монологи Холмса, во время которых Мэри, не отводя взгляда от его энергичного, спрятанного тенью суконной кепки, лица, чувствовала, как уплывает куда-то далеко-далеко, подобно крохотному бумажному кораблику в водах глубокого озера.       — Тебе мат. Не отвлекайся, Рассел.       Ему говорить так — легко; но Мэри всего семнадцать, она два года назад впервые вдохнула в себя свою же жизнь, её вращает, как шиллинг, попавший на ребро, где на аверсе — горько-нежная знойность уходящего лета, грядущее поступление в Оксфорд и будущее, неизвестное, но манящее; а на реверсе — этот человек-загадка, окруживший себя пчёлами и книгами в самом тихом и безопасном уголке Англии, приютивший её в своём мире химических экспериментов, дедуктивных задач и навыков ищейки, взрастивший её, обучивший, сделавший снова целостной, — и нежность измятых трав окольцовывает Рассел по ногам, а небо, — безоблачное, горячее, вечное, — опускается ей на плечи и в уголке глаза Мэри отчего-то закипает слеза, хорошая, чистая и светлая как дождь.       И ей хотя бы раз за сегодня — хочется победить в эти дурацкие шахматы Холмса, — Шерлока Холмса, глядящего на неё искрящейся довольством серостью взгляда из-под своей старомодной кепки, скрестившего свои пальцы, длинные и бронзово опаленные солнцем, на таких же скрещённых и длинных ногах, в монологе своём дошедшего до влияния пчеловодства на греческую мифологию, — Холмса, озарённого золотом слепящего света, разделенного десятками лет и одной только клетчатой дощечкой, готового переставить пешку и начать новую партию.       Она крадёт его поцелуй мельком, — наклонившись вперёд одним движением, хлестнув светлыми косами по шахматным фигурам, по-глупому юная, окрылённая жизнью, одурманенная летом, — она вжимается мягким ртом в жар его губ, иссушенных ветрами Суссекских холмов и горьких от табака.       И в два хода ставит ему мат.