***

      Путь Небытия забрал у Ахерон множество палитр ощущений, вкусов и запахов, заставив тем самым полагаться более на видимое перед ней, слышимое ей и на более субъективные способы, как логика и интуиция. Или же на простую... Эмпатию. По какой-то причине, именно эмпатия к людям, сопереживание их эмоциям и чувств будто бы обострилось у эманатора, заставляя её каждый раз с оттенком ностальгической тоски, если не горечи, вспоминать давно забытые ею лица смазанного прошлого.       Даже сейчас эта эмпатия держит Ахерон рядом с ним, заставляя видеть под этой хитрой улыбкой азартного игрока маленького мальчика в ободранных лохмотьях и с невероятной красоты потухшими глазами. Авантюрин, нет, вернее, Какавача неведомым ей самой образом закрепился в её памяти, прочно засев на месте, словно близкий приятель, разделивший немало горестей и радостей вместе с ней, что сбивало с толку из-за явного несоответствия с действительностью.       Лишь позже Ахерон пришла для себя к выводу, что дело было, скорее, в пресловутом предчувствии, что тихим голосом шептало ей о скором сплетении их судеб вновь. Так она оказалась... Здесь.       В его доме. В его квартире. В его постели.       Первое время эманатор была убеждена, что следующая по пятам сила небытия уже не позволит ей испытать это сокровенное тёплое чувство тепла чужого тела рядом с ней и не сказать, что она была совсем не права. Это ощущение действительно было ей недоступно, заменившись далёким теплом ночного костра, к которому, увы, как бы она ни пыталась приблизиться, расстояние оставалось неизменно далеким. Словно это был огонек глубоко в груди Какавача, не желающего ей полностью открываться и желающим сохранять дистанцию.       В какой-то мере было иронично, как Авантюрин инициативнтго сближался с ней, нарушая эту дистанцию физически, выдавая все это совместное сожительство, ночные объятия и некие подобия свиданий за новую азартную игру, правила которой были понятны только одному ему.             Впрочем, Ахерон не сопротивлялась этому. Не видела смысла. Да и было какое-то особое очарование в том, как игривый, чуть ли не доступного поведения топ-менеджер крепко прижимается всем телом к ней, ища просто уюта прикосновений другого человека без всякого потайного подтекста. Видеть, как он уверенно-неуверенными шагами двигается дальше, раздвигая границы дозволенного, обнажая того маленького мальчика в рваном, который занял место в её душе заместо Авантюрина.       Этот маленький мальчик всегда любил мягкие прикосновения к волосам, легкое поглаживание по голове, сопровождаемое теплыми словами поддержки и любви, которые, хоть и звучали из уст Ахерон непривычно, но изголодавшийся по подобного рода платонической привязанности мальчик не возражал. Эманатор, в свою очередь, наслаждалась не ощущением мягких волос, на уход которых явно уходили самые дорогие люксовые бренды уходовых шампуней, масок и лосьонов, а тонкой полоской искренней нежной улыбки, легким боданием головы об ладони, явно требующим больше ласки, словно он был маленькой требовательной зверюшкой и довольный прищур глаз, делающий Какавачу особо расслабленным и уязвимым.       Помимо этого маленький мальчик любил крепко-крепко обниматься во сне, словно эманатор рядом с ним была плюшевой игрушкой для сна, без которой заснуть не представляется возможным. Какавача обязательно уткнется носом в шею Ахерон, не столько для того, чтобы ощутить знакомый запах, сколько для более полного слияния двух тел, дающего особое чувство связи между двумя людьми и тот самый давно утерянный семейный комфорт. Эманатор в ответ могла лишь мягко улыбнуться, да покрепче обнять его, не боясь принять неудобную для сна позицию ради его комфорта, ведь ощущения отлежанной конечности она врядли почувствует.       Маленький мальчик также не мог обойтись без совместных приёмов пищи, во время которых они могли просто разговаривать обо всем и ни о чем, заполняя внутреннюю пустоту бессмысленными мелочами и историями, из которых строится жизнь, но не заходя в слишком глубокие воды прошлого, где можно запросто утопить эту лёгкую повседневную атмосферу нормального. Именно эти разговоры, казалось, сильнее сплотили их, давая узнавать друг о друге маленькие незначительные детали, наподобие слабости эманатора к персикам, которые теперь являлись постоянными посетителями их холодильника с подачки Авантюрина.       Стоит заметить, что у Какавача была особая внимательность к, казалось бы, незначительным деталям, которые Ахерон могла упомянуть между делом, рассказывая о себе. Иногда у неё складывалось ощущение, что он даже записывает эти детали себе куда-нибудь в заметки, чтобы уж точно не забыть и воспользоваться при надлежащем случае.       Авантюрин, можно сказать, использовал подобные мелочи, как стратегические ходы, благодаря которым изначально притупупленная бдительность эманатора по отношению к нему и вовсе пропала и это... Приводило их обоих к новому уровню, где маленькому мальчику было далеко не место. Даже в поцелуях, ведь они быстро теряли свою невинность, приобретая тот же азарт и пыл, что и личность Авантюрина, вместе с этим подталкивает все дальше и дальше до момента полного единения тел.       Хотя в моменте единения тел все же можно было проследовать манеру Какавачи в том, как он медленно, но верно изучал её тело, пробуя разные техники, темпы и подходы, снова пытаясь выставить все это для своего собственного разума новой азартной игрой, цель которой — довести эманатора до потери контроля.       Поначалу Авантюрин был явно напряжен, постоянно пытаясь уследить за реакцией Ахерон и понять, что ей нравится, а что, соответственно, нет. Ему было совсем невдомек, что все его интимные ласки не имели ровным счетом никакого эффекта на ней из-за треклятого небытия, забиравшего добрую половину ощущений. По этой причине эманатору пришлось... Имитировать, как бы это непривычно и даже бессмысленно не звучало для неё. Конечно, она могла бы просто продолжать показывать её полное отсутствие ощущений, но что-то в этих напряжённых, тревожных глазах, не понимающих самого корня проблемы, заставляло её саму чувствовать непонятную горечь неудачи, от которой хотелось лишь скорее избавиться, даже путём имитации.       К её облегчению, это стоило даже больше, чем просто появление искренней улыбки Авантюрина: это стоило нескольких дополнительных партий персиков и всевозможных непонятных, но приятно согревающих нежностей в виде простых невинных и лёгких, как перышко поцелуев, то тут, то там; долгих нуждающихся объятий, уже выходивших за все рамки времени и новое совместное времяпровождение в ванной, сопровождаемое обязательным намыливанием друг друга, а иногда и вовсе совместным сном из-за уж слишком размягчихшихся и расслабленных умов.       Хотя и сомнений, что эти довольно случайно возникшие отношения являлись серьёзными, не возникало ни у кого, Авантюрин все равно внешне до абсурдного пытался доказать, что это все несерьезно, что это лишь очередная ставка, новый расклад игры. Даже если его новая "ставка" в этих отношениях была ужасающе серьёзной и не терпела безответственности.       А дело было... В внезапно поднятым Какавачей в относительно шуточной, относительно любопытсьвующей форме вопросом: "Могут ли эманаторы иметь детей?", который, без сомнений, сбил самого эманатора с ног. Конечно, она видела во многих его действиях некую тоску по чему-то родному, семейному, чему-то... своему, но по причине слишком эпатажности и вальяжности публичного Авантюрина, мысль о том, что он хотел бы заполнить пустоту от потери своей родной семьи путем создания новой, ей вовсе не приходила на ум, а стоило бы. Хотя, что-то в её голове подсказывает, что даже если бы Ахерон была ментально готова к этому вопросу, то все равно бы не смогла сказать нет этим ожидающим в напряжении ответа глазам и слегка трясущимся рукам. — Кто знает? — внутри Ахерон была твердо уверена, что этому ни в коем случае не бывать, но она не могла сказать этого Какаваче, видя, как он был взволнован.       В конце концов, все может быть, верно?