Побеждает любовь

      Она просыпается и не сразу понимает, где находится. Голова трещит. Попытка открыть глаза проваливается: в них бьет утренний свет, заставляя поморщиться и зажмуриться сильнее. Она привыкает к своему состоянию и осознает: что-то не так. Ощущение неуловимое, на уровне сигналов извне.       Она шарит руками по кровати и наконец-то понимает, что проснулась не дома: поверхность под пальцами кажется незнакомой. Да и на матрасе лежать как-то непривычно. Глаза все-таки приходится открыть. Потолок выполнен в теплых тонах, люстры нет, есть несколько круглых светильников, расположенных равномерно. Это определенно не ее квартира. А чья? Что вчера было-то вообще? ***      На середине тирады она начинает скучать.       Концерт вчера отыграли отлично. Она весь вечер чувствовала себя то ли богиней, то ли Статуей Свободы в этой диадеме с лучами. Как она всех с ней замучила. Песни, как всегда, откровенные, за что, собственно, сегодня и прилетает. Пока она думает, что кудрявых директоров клуба у нее еще не было, мысль собеседника неуловимо ускользает. На заявлении, что жить с такой распутной женщиной невозможно, она снова включается в разговор и поднимает бровь. Очень хочется напомнить, что это не она вчера флиртовала с какой-то девицей. Он говорит что-то о расставании, и она соглашается.       Не то чтобы у них было серьезно, но разрыв все равно ранит. Поэтому она идет в клуб. Дальше в голове только неоновые всполохи, чьи-то руки, чьи-то размазанные лица. И танцы, танцы. Кто-то, кажется, шепчет ей на ухо. Сначала ее куда-то ведут, потом несут. Ничего более конкретного не вспоминается. ***      Она садится в кровати. Осматривает себя. Одежда на месте. Нижнее белье тоже. И чулки.       Сознание постепенно проясняется. Издалека доносится какой-то шум. Кажется, кипит чайник. Кто-то чем-то хлопает, звенит посудой. Надо бы выйти, но очень страшно.       Она успевает только опустить ноги на пол, как хозяин квартиры появляется в спальне. Длинный, тощий – черная футболка болтается на плечах – темные волосы зачесаны назад, но в них угадывается укрощенное буйство, глаза усталые, но добрые, а в улыбке напополам ласковости и ехидства. В руках у него кружка и таблетка.       – Вот, от похмелья, – говорит он нарочито тихо, за что хочется расцеловать.       Она пьет лекарство и думает: это он такой порядочный, или она просто не смогла изобразить… ничего?       Он предлагает позавтракать. Ей бы ответить, но голос как будто украла злая колдунья (хоть бы вернула, не хочется становиться безработной). Она просто кивает и плетется за ним на кухню. За завтраком вспоминает, что они уже виделись раньше, только не знакомились. Хотя он откуда-то знает ее имя.       После кружки кофе голос возвращается. Она рассыпается в благодарностях. От такси отказывается: надо бы проветрить голову. И, может быть, вспомнить хоть что-нибудь.       Почему-то хочется, чтобы ночь была. Но пока в памяти провал, получается, ничего не было. ***      Она иррационально ищет его лицо в толпе на концертах. Глупо. Ну, камон, с чего бы ему ходить на такие концерты? Хотя она ничего о нем не знает, кроме того, что они вращаются в пересекающихся кругах. Куда он ходит вообще?       После очередного выступления они всей группой едут в бар. Она пьет коктейли. С ней весь вечер танцует симпатичный парень, тоже темноволосый, но глаза зеленоватые, внимательные, глядят с прищуром. На носу восседают очки в тонкой оправе. Рядом с ним приятно.       Они уезжают вместе.       Утром ей тепло в чужих объятиях. Завтрак проходит в смешках и поцелуях. Но когда он уходит, внутри поселяется чувство то ли неправильности, то ли недостаточности чего-то. Этой ночью точно было, но случившееся не будоражит так, как мысли о не случившемся.       Вторая встреча – контрольный выстрел. Не добивает. Все хорошо, но умереть от любви не хочется.       Потом она позорно не берет трубку. А со случайных встреч сбегает под мутными предлогами, чувствуя спиной грустную усмешку. ***      На этот день рождения ее заносит неведомым ветром, приглашают знакомые знакомых. Друг подруги телки брата. Именинник кудряв сверх меры и похож то ли на одуванчик, то ли на брокколи. Громко хохочет и лупит собеседника по плечу. Когда собеседник оборачивается, она узнает недавнего знакомого. И идет за коктейлем, хотя собиралась не пить. Лицо горит. Но это можно будет свалить на алкоголь.       Она поет в караоке – неожиданно – свою песню и глядит прямо в усталые добрые глаза. Между ними метр или даже меньше. Он почему-то не уходит, стоит, слушает. Тут она замечает, что за ними пристально наблюдает какой-то коротко стриженный парень. Он выглядит, как типичный ботаник, несмотря на татуировку на руке и отсутствие очков. Вдруг к нему подходит другой молодой человек, говорит что-то, видимо, недовольное и тянет в сторону.       Дальше в голове снова провал. Остается только смутное ощущение, что она куда-то едет.       Первый раз приходит в себя от звука задвигаемых штор. Кто-то вдруг поправляет на ней одеяло и невесомым касанием убирает прядь волос с лица. Стоит испугаться, но становится так уютно, что она снова засыпает.       Просыпается как будто в Дне сурка. Тот же потолок, та же кровать. Только кружку с таблеткой принесли заранее.       Выходить из спальни не страшно, а стыдно. Хозяин квартиры обнаруживается за ноутбуком. Он взъерошен и немного напряжен. Глядя на его спину, она думает, насколько выпирают скрытые под широкой футболкой позвонки.       Почувствовав ее появление, он оборачивается и улыбается. Спрашивает:       – Как самочувствие?       Она неопределенно крутит рукой в воздухе.       – Есть хочешь?       Тут бы сказать «нет» и сбежать, но живот издает звук раненого кита (надо запомнить интонацию, хорошая). Жар приливает к щекам. Но он улыбается ласково и ведет на кухню. Она идет за ним и думает: как он умудряется обходиться без похмелья? Память услужливо подкидывает картинки (из тех, что в ней сохранились), на которых он весь вечер держит в руках стакан сока. Щеки горят еще сильнее.       – Могу дать льда, – предлагает он с усмешкой, а потом неожиданно добавляет: – Но мне больше нравится думать, что я просто горяч.       Сердце ухает. Он глядит невозмутимо, расставляя тарелки. Смущение выдают чуть покрасневшие уши и нервный жест, которым он дергает ворот футболки. Она пялится на ключицу, то и дело появляющуюся в этом самом вороте.       Несмотря на внезапный флирт и неловкость, утро выходит нежным. Теперь она точно уверена: это он порядочный, а не она пьяное бревно.       Хочется ночной нежности, но тогда нужно перестать мешать водку с чем попало. ***      Вокруг сплошное мельтешение, смазанные кадры, шум, крики. Уверенность и яростная решимость сменяются тревогой и паникой. Все куда-то бегут. Она тоже бежит, задевая ногами металлические ограждения. Жалеет, что надела платье. Хотя оно красивое. Хорошо, что босоножки без платформы. В толпе мелькает лицо несостоявшегося ухажера. Он сверкает очками и глазами, кажется, приглашает присоединиться. Она улыбается, но толпа уносит ее дальше.       Она чувствует, что угодила в ловушку, но тут ее хватают за руку и тянут за собой. Усталые глаза полны тревоги, зачесанные вихры растрепались. Он держит ее ладонь крепко, чтобы их не могли разделить.       Их все-таки ловят и засовывают в душное нутро этого гроба на колесиках. Солнце греет металлические стены. От жары как будто все плавится, и даже воздух рябит.       Сидят долго. Голова тяжелеет. Он жестом фокусника достает из сумки бутылку воды. Сделав глоток, она осознает правильность стратегии: если им торчать здесь еще столько же, то вода кстати именно сейчас.       Вскоре их увозят. В отделении всех распихивают по камерам. Им удается занять одно сидячее место. Она не придумывает ничего лучше, чем сесть ему на колени. Она почему-то не удивляется даже, только приобнимает за талию, чтобы она не упала. Они допивают остатки воды. В голове мелькает мысль о косвенных поцелуях.       Жара давит. Платье неприятно липнет к телу. Ситуация, мягко говоря, паршивая. Хотя он пишет кому-то сообщения всю дорогу, пока телефон не отбирают. Самое время паниковать, но внутри как будто лопаются пузырьки шампанского. Хочется сотворить что-нибудь безумное, словно безумия и так мало. Она поворачивает голову, утыкается ему в шею и случайно касается губами кожи. Он вздрагивает, но даже не пытается отстраниться. Она на пробу прихватывает кожу губами. Кадык дергается. Он смотрит ей в глаза. В них вопрос и что-то еще, такое же дерзкое, как пузырьки у нее внутри.       Они целуются. Его рука забирается под платье, но останавливается на середине бедра. Рядом взволнованно охают, потом одобрительно хмыкают – и, кажется, тоже начинают целоваться. В коридоре слышится топот, удары по решетке, грозные оклики, которые только всех раззадоривают. Из соседней камеры кричат: «Ребят, там сосутся!» Вскоре волна безумства охватывает все отделение.       Их всех буквально выгоняют, рассовывая документы и телефоны как попало. Не везет только двум умникам, которые решают чем-то возмутиться.       Они толпой вываливаются на улицу и истерически хохочут. Напряжение выходит будто толчками. Разбирают свои вещи и телефоны, прощаются и быстро расходятся, пока судьба от них не отвернулась.       Он первым делом отправляет кому-то сообщения. Они дворами выходят на улицу. На глаза попадается вывеска бара.       – Зайдем? – предлагает он.       Выпить, конечно, хочется.       – Но ты же не будешь.       – Не буду, – подтверждает.       – Тогда и я не буду.       Они покупают воды, выпивают залпом, садятся на автобус и едут в парк. Расставаться не хочется, домой тоже.       В парке они успевают купить сладкой ваты прямо перед закрытием киоска и перемазываются сахаром. Зато поцелуи становятся слаще. Их несколько раз гневно одергивают. Они убегают, смеясь. Перед людьми стыдно немного, но от пузырьков внутри избавиться не получается.       Они идут по аллеям, держась за руки, и обсуждают сегодняшний день. Он признается, что ничего подобного в жизни не делал. Вообще не особо любил на людях целоваться. Она улыбается.       – Я дурно влияю.       Он ласково целует в уголок губы. Вдруг рядом кашляют. Перед ними стоит то самый «ботаник» со дня рождения. Он здоровается, смотрит на их сцепленные руки, скороговоркой прощается и уходит прочь. Они недоуменно переглядываются. У нее в голове уже почти зарождается догадка, но тут раздается раскат грома.       Ветер усиливается. Тучу приносит очень быстро. Теперь сверкает прямо над головами. Люди спешат разойтись. А они так стоят посреди опустевшей аллеи. Ветер качает деревья, кружит сорванную с веток листву. Под деревьями в грозу стоять нельзя, но лимит осторожности на сегодня исчерпан.       Гром прокатывается снова, оглушая, – и дождь обрушивается стеной. Она думает, что это похоже на сцену из ромкома, но ей так плевать. Они целуются под дождем. Потоки воды, кажется, смывают с них духоту дня, тесноту казенных помещений и неприятную липкость.       Мокрые насквозь они бегут к метро. Платье снова приклеивается к телу, но от этого уже не противно. Пассажиры в метро их сторонятся, а они только сильнее смеются, разбрасывая вокруг себя брызги воды. ***      Едва дверь закрывается, она оказывается прижатой к ее поверхности. Но даже в этом страстном жесте нет грубости: его рука не дает ей ударится о дверь затылком.       Платье отлипает от тела неохотно, как будто приросло. На середине процесса он даже утыкается ей в шею и тихо смеется, пуская мурашки по спине. Она стягивает платье сама и радуется, что не надела чулки. На них бы все и закончилось.       Она стаскивает с него футболку. Губы оказываются как раз напротив тех самых выпирающих ключиц. И она осыпает их поцелуями. Он поднимает ее голову за подбородок и целует, целует, целует.       В эту ночь она помнит все: поцелуи, трепетные прикосновения губ, скольжение длинных, чуть шершавых пальцев по коже, нежный шепот на ухо. Она помнит острые позвонки и лопатки, непослушные вихры под пальцами, свои прерывистые вздохи и ощущение совершенной правильности происходящего.       Когда он засыпает, она гладит его спину и думает, что хотя бы сегодня победила любовь.