часть 1

жизнь, увы, полна жестокой несправедливости, и избежать этого невозможно, а утверждать обратное — тщетно обманывать самого себя. подобно фортуне, вращает колесо судеб с безразличным хладнокровием. кому выпадет чёрная метка, жизнь того станет ареной для жестоких игр судьбы — вопрос, решаемый слепым жребием. и горе тому, чья палочка окажется короче других. природа человека такова, что мы цепляемся за малейшую надежду на лучшее, даже когда путь к нему завален обломками разбитых мечтаний. неисправимые оптимисты способны разглядеть проблеск света даже в самой кромешной тьме, найти частичку добра в чаше с ядом. но действительно ли это возможно всегда? время не лечит, оно лишь притупляет острые края боли, заставляя нас свыкнуться с её гнетущим присутствием, превращая её в привычное состояние. порой боль, как ядовитый плющ или самая быстрая пандемия, окутывает изнутри и снаружи, превращая в безвольных марионеток. она диктует каждый шаг, контролирует каждое движение, пока не поглотит целиком. иногда возникает непреодолимое желание закрыться от мира, не слышать ни звука, не видеть ни единого лица, убежать от ежедневной суеты, которая неумолимо грызёт изнутри. захочется побыть в тишине. но что, если эта тишина с тобой с самого рождения? °°° конец двадцатого века. 1998-й. период обвального экономического кризиса, обнажившего звериную сущность человека, иссушив последние малейшие капли эмпатии в людях, одержимых алчностью. в сознании людей царит лишь одна мысль — деньги, и ради них готовы на всё. воздух пропитан невыносимой несправедливостью, которая была и раньше, но сгустившись до предела, стала удушающе ощутимой. как самая едкая кислота, кризис проникал и в семьи. там где прежде царили любовь и взаимопонимание, теперь люди, не́когда близкие и любящие, не выдерживают напряжения от очередных скандалов. одни разрывают связи, а другие, скованные условностями и семейными ценностями (страхом одиночества), продолжают сосуществовать под одной крышей, погружены в молчаливую ненависть, поедают друг друга глазами. присутствие партнёра становится невыносимым бременем, а кратковременное расстояние — глотком свободы, пусть и очередной погоней за зелёными купюрами. в этом водовороте жестокости, ослеплённые жаждой денег, они не замечают самых уязвимых жертв — собственных детей, которые становятся заложниками обстоятельств, получая болезненные ранения на равне с взрослыми, не понимая, почему их мир рушится. 。。。 преклонившись на колени перед холодной могильной плитой, на которую капают горячие слёзы юности, казалось, время остановилось. перманентная гнетущая атмосфера кладбища тяжело давила, внушая больше кошмара, чем самый разрушительный экономический кризис. в мёртвой тишине раздавались тихие всхлипы боли, когда вдруг нахлынуло внезапное, острое ощущение, пронзающее насквозь: она здесь не одна. обернувшись в панике, надеясь не встретить разъярённый взгляд своего отца, минджи увидела юношу лет девятнадцати, коленопреклонённого перед мраморным памятником. не желая стать свидетельницей чужого горя, девушка отводит взгляд и вновь погружается в свои терзания. убирая пожухлые листья с могилы, она замечает, что солнце уже клонится к горизонту, окрашивая небо в багровые тона, завершая очередной мучительный день. выйдя за ограду,  становится на автобусную остановку, когда снова ощущает знакомую тяжесть чужого присутствия. вздрогнув, минджи замечает всё того же юношу, на щеках которого виднеются следы горьких слёз. проглотив набежавший ком в горле, она наблюдает, как пустой автобус тормозит в ожидании. стоянка находится совсем близко, а на кладбище редко кто решается заглянуть. они сидели по разные стороны пустого салона старого автобуса, наполненного различными запахами и засохшими жевачками под сиденьями. невероятная, удушающая тишина. чонсон, слегка недоумевая, смотрел на неё до самой конечной остановки — той самой, на которой они вышли вместе. сердце в груди девушки стучало в неистовом ритме, осознавая, что позади неё шагал незнакомец, который, казалось, преследовал с того самого кладбища. шаг за шагом ускорялся, брюнет не отставал, словно искал хоть малейшую причину переброситься словами с такой молчаливой девушкой со свинцово-бледными щеками. но откуда он мог знать, что она была абсолютно лишена слуха и голоса?    единственным напоминанием о способности говорить оставался еле слышный шёпот,больше напоминающий пугающее хрипение, в котором не разобрать слов. она невероятно стеснялась его, и поэтому предпочла молчать о его существовании, ведь тот раздражал даже родителей. а вскоре пропал и он. ничего не смягчало все те мучения и издёвки, с которыми она сталкивалась ежедневно, и, что самое ужасное, она, кажется, уже привыкла. быть глухонемой во всех смыслах этого слова было невыносимо. твоё мнение автоматически не учитывается, и крайне повезёт, если тебе о чем-то в принципе сообщат. привычно было видеть, как школьники в коридоре или столовой тыкают в тебя пальцем, задорно смеясь, а потом находить свой рюкзак в мусорном ведре туалета с промокшими, разорванными учебниками, за которые потом приходилось платить. подходить с этой новостью к разъярённой матери было чертовски страшно. получать очередную жёсткую пощёчину совершенно не хотелось. она ведь всё равно направит к отцу, чей характер был ещё хлеще, потому как от его гнева она получала уже гематомы. денег итак еле хватает на еду, лишние траты не подразумевались, ибо с безработицей были большие проблемы, и приходилось ездить в командировки за границу. а мать же этому только радовалась. у них была взаимная ненависть ещё с момента рождения минджи, когда узнали о её проблеме. оба радостно напивались, когда вновь переставали лицезреть лица друг друга. для девушки в какой-то мере это тоже было плюсом, иначе она бы уже давно умерла от избиений, попадаясь под горячую руку кого-то из них. а мать не решалась слишком часто поднимать руку на собственное чадо, хотя скорее ей было не до этого, ведь снова и снова появлялся новый любовник, который порой мог приставать и к джи, ведь та совершенно ничего не могла сказать, тем более услышать. слуховые аппараты были у неё лишь одни, купленные по инициативе бабушки на свою же и без того скромную пенсию. теперь, после её смерти, в семье мин они были на вес золота и надевались лишь в школу и в самые крайне важные дни. поскольку если бы с ними что-то произошло, новые, увы, ей уже никто не купит. а школьной гопоте это было только на пользу, ибо оскорблять её самым изощрённым способом, пока та ничего не слышала, было до жути приятно. оставлять ей "сюрпризы" в шкафчике, заливая его водой или чем-то похуже, ставить подножки или внезапно хватать за волосы — уже наскучивало. это было словно новым развлечением, пора придумывать что-то интереснее. отныне они поджидали её после школы за углом и применяли более жестокие вещи, включая избиения. некому было пожаловаться, никто и не станет выслушивать чужие проблемы, пока своих навалом. изливать душу в тонкую зелёную тетрадь, пропитанную слезами, было уже обычаем каждого дня: перечислять всех хулиганов, которые вновь издевались над ней, и надеяться, что вскоре их настигнет похожая участь. самое ужасное, что появился новый, который теперь живёт за стеной. джей не был обычным хулиганом, гопником, носившим чёрный костюм "адидас". он не имел определённых черт, присущих таким парням. он пил, но знал меру и не относился к тем, кто всегда был готов выпить после школы за гаражами. курил, но так, чтобы не узнала мать. он во всём знал меру, потому что был хулиганом не по своей воле. с самого детства он понимал: чтобы выжить, нужно не выделяться из толпы, быть со всеми, чтобы не оказаться слабаком, тем, кого обычно избивали. безусловно, приходилось притворяться, подкалывать невинных, ругаться матом — в общем, делать всё, что делали «настоящие» парни в школе. со временем он практически и стал таким, кого втайне презирал. больше не вздрагивал, когда видел кровь, и сердце не трогало, когда видел чужие горькие слезы. эта маска притворства создала его личность, образ, который запомнили уже все. после смерти отца его мать продолжительное время терзала себя, делая себя виноватой, что, будучи врачом, не смогла помочь. всё вокруг напоминало о супруге, потому она и заставила своего сына переехать в другой район и его, в таком случае, перевести в другую школу. поначалу он сопротивлялся: как же, оставить своих корешей, свою компанию, которую долгое время лично формировал, было непросто. но после сдался, понимая, что в противном случае и вовсе окажется сиротой. разумеется, в новой школе чонсон быстро нашёл себе место, оказавшись в компании хулиганов, которая наверняка существует в каждом учебном заведении. однако теперь он не был её лидером, и, как он успел понять, здесь было в разы жёстче, чем в прошлой школе. закрывая проход в коридоре, толпа парней беспечно заливалась смехом — очередной школьный день. как и следовало ожидать, они не оставляли никого без своего внимания, задирали каждого мимо проходящего, и, что самое удивительное, это чудесным образом сходило им с рук. администрация долгое время боролась с этим и всячески противостояла, но позже оставила всё как есть. — а вот и наша долгожданная подружка! — восклицает один из парней, хватая проходящую мимо миджи за шиворот рубашки. главарю банды, похоже, было крайне необходимо что-то от неё, хотя и без этого не упускал возможности помучить её . — ну же, инвалидка, что там по домашке? гони сюда! сегодня ты кажется припозднилась. девушка отрицательно мотает головой, прижимая руки к своему рюкзаку, в то время как остальные парни пытаются его отобрать. — что-то ты явно попутала, дрянь. Напомнить тебе твоё место? внезапно он замахивается рукой, чтобы нанести удар, но чувствует сопротивление. — а тебе не кажется, что это уж совсем перебор? — пак удерживает его руку в воздухе, не позволяя причинить вред. — она априори слабее тебя, разве так можно? в его глазах читается ярость несправедливости, которую остальные, безусловно, заметили. девушка отлетает в сторону, ударяясь затылком о железный шкафчик, в то время как джей оказывается зажатым этой мерзкой группой. — тебе тоже твоё место, как инвалидке, показать? чонсон, а мы-то думали, ты нормальный. здесь нам можно всё, да если я захочу — её и вовсе здесь не будет. да и чё ты её защищаешь? оказывается, ты маменькин сыночек? — он молниеносно получает ответ ударом в нос; кровь хлещет на спортивки. драки не миновать, обратного пути нет. сидеть в кабинете директора на первой же неделе в новой школе и слушать морали было нудно, но к этому не привыкать. хотя, если честно, было глубоко всё равно. главное чувство удовлетворения — когда противник с разбитым носом оказывается в медпункте. однако с похожей травмой и он, тогда какого чёрта сидит здесь? несколько дней дежурства в кабинете после уроков — это наказание, как приговор, выдвинутый директором, в чем пак перечить не стал: кому нужны проблемы ещё и здесь? уроки уже закончились, хотя он и не стал толком проверять, коридоры пусты — уроки закончились. в иной раз он бы ошибся, но не сегодня. выйдя из школы, он примечает знакомый силуэт, но что-то не то. подходит ближе. блять. они вновь подождали минджи за углом, и, судя по всему, избили её ещё сильнее за то, что днём так и не удалось выместить на ней злость. но в чём она так провинилась, что теперь едва могла идти, спотыкаясь и придерживая нос, сдерживая кровь, чтобы ещё сильнее не замарать белую блузку? — я помогу, не волнуйся, — становясь под руку, бережно поддерживая её за талию и заставляя вздрогнуть. ощущать поддержку от хулигана было странно, хотя теперь уж, после такого, в хулиганы его больше не примут. преодолев порог подъезда, он помогает ей подняться по лестнице, ибо лифт как на зло не работает именно сейчас. пора прощаться и расходиться в соседние двери, за которыми каждого, вероятно, ждали бы схожие вопросы, но... – где ты, блять, шлялась?! – раздался голос отца, только что вернувшегося из командировки. вид дочери, да еще в таком состоянии, мгновенно породил в его мыслях далеко не самые позитивные подозрения. – я так и знал, что ты, позорище, когда-нибудь нарвешься на неприятности! заслужила! ты, небось, даже не сопротивлялась! – следом послышался удар по лицу, от которого минджи отшатнулась на несколько шагов. он, очевидно, решил, что её вид обусловлен изнасилованием. хотя к слову, она всегда ходила в школьной форме – длинная юбка и блузка скрывали все, что могло бы, по его мнению, "спровоцировать". но скандал он бы все равно устроил, вымещая на ней злость после очередной ссоры с женой. её состояние лишь подливало масла в огонь, разжигая ярость до такой степени, что, казалось, он сейчас убьет ее. его не волновало, что подумают соседи. он считал это "правильным воспитанием" – именно так он оправдывался перед полицией, когда жильцы дома жаловались на очередные крики. бросать её об стены, сбивать с ног – все это вызывало в нем какое-то извращенное удовлетворение, недостижимое другими способами. минджи же корчилась от невыносимой боли – он бил ее именно туда, куда ее уже избили час назад. слезы не помогали, а только усугубляли ее положение, поэтому она, стиснув зубы, старалась не плакать, как бы больно ни было. единственным, кто ещё не привык к звукам таких побоев, был чонсон. слышать крики за стеной было чуждо, зная, кто является жертвой. его мать уже давно вызвала бы полицию, но в больнице снова завал работы, поэтому он оказался в доме один, с гнетущим чувством: "надо что-то предпринимать". выйдя в холодный, пропахший сыростью подъезд, он направился к соседской двери. в тот же миг из квартиры, словно выброшенная, вылетела девушка и, ударившись о стену у лифта, бессильно осела на пол. – позорище! – эхом раздалось в лестничной клетке, прежде чем дверь с грохотом захлопнулась. стоять и бездействовать чонсон не мог. видеть ее, съежившуюся от боли на холодном кафеле, было выше его сил. подняв минджи на руки, он понял, что ему ничего не остается, как отнести ее к себе. возможно, окажись на ее месте кто-то другой, он бы не стал вмешиваться. он пытался убедить себя, что боится, как бы она не рассказала кому-нибудь о том, что видела его на кладбище, видела его слезы. но это было совершенно не то побуждение, из которого он так решительно действовал. 。。。 прошло около недели с того инцидента. на утро оба сделали вид, что ничего не произошло, и девушка, услышав о том, что её отец снова уехал за границу, стремглав покинула его квартиру. однако на душе чонсона остался странный осадок. воспоминания о том дне вдруг всплывали перед его глазами: он помнил, как бережно вытирал кровь с её лица, как она на рваном листочке писала ответы на его вопросы. тот вечер не покидал его мысли, как бы не старался забыть. пытался найти причины, но всё сводилось лишь к одному — слову, которое он не смел произнести вслух. теперь она для него стала словно язва: если не трогать, она могла бы зажить, но ведь не сдержаться. как и ожидалось, путь в компашку хулиганов для джея оказался закрыт. теперь он сам стал объектом насмешек, хотя те старались держать язык за зубами, дабы вновь не получить в нос. сам того не замечая, джей начал меняться. Он словно сбросил с себя маску хулигана и, к всеобщему удивлению, менялся к лучшему. начал носить школьную форму, как положено, и даже делать домашние задания. в этом не было никакой внезапной тяги к знаниям. по-просту  помнил, как эти парни снова и снова трясли минджи, требуя от нее выполненные задания, и теперь, едва переступив порог школы, автоматически протягивал им свою тетрадь. теперь его уже не заботило, что подумают окружающие, и даже если она сама джи не знала о том, он защищал её по мере возможностей, действуя отнюдь не ради показухи. однако, как выяснилось, полную защиту от безжалостных хулиганов обеспечить было ему не под силу. 。。。 наказание в виде очередного дежурства после уроков никого не удивило. даже сам директор понимал, что это вряд ли отучит джея курить, но уборка в кабинете лишней не была. идя по пустому школьному коридору, пак ощущал смутное беспокойство. ибо сегодня он не смог проводить минджи до дома, и теперь его тревожило неприятное предчувствие. оставалось лишь надеяться, что те отморозки наконец отстали от нее и переключились на другую жертву. но, как оказалось, надежды были напрасны... открыв дверь кабинета, джей застыл на пороге, пораженный ужасающим зрелищем, от которого сердце разрывалось на куски . минджи, привязанная к батарее в углу кабинета, была жестоко избита. чонсон знал, что эти ублюдки способны на многое, но на такое зверство...  подходя ближе замечает кровь на ее губах, следы от ожогов на руках и ногах. "какого чёрта?!" – мысль, словно раскаленный нож, пронзила насквозь. кровь в жилах закипела от ярости. он протягивает дрожащую руку к ее щеке и едва касается кончиками пальцев. измученная девушка тут же открыла глаза. по привычке попыталась отползти, но поняла, что перед ней не тот, кто причинит боль. взгляд поднялся на лицо чонсона, и в его глазах она увидела набегающие слезы. больше не в силах сдерживаться, минджи разрыдалась, не столько от боли в избитом теле, сколько от нахлынувшего отчаяния и ужаса пережитого. ставшая уже привычной гостьей в квартире старшего, минджи тихо сидела на краю его кровати,лишь изредка всхлипывая и утирая слезы, пока ловкие пальцы брюнета обрабатывали ожоги на ее коже. мать джея, не задавала лишних вопросов, не требовала объяснений. крики пьяной соседки за стеной красноречивее любых слов рассказывали о причинах. т в их квартире минджи находила убежище, временную передышку от своего вечного кошмара. пусть лучше будет здесь ночью, в безопасности. закончив с перевязкой, чонсон присел рядом с минджи и вдруг заметил отсутствие привычных слуховых аппаратов, которые девушка берегла как зеницу ока. в памяти всплыли обрывки выученных жестов. аккуратно коснувшись ее плеча, он привлек внимание минджи к себе. пак коснулся своих ушей, затем ее, вопросительно приподняв брови. сложил пальцы щепоткой, имитируя крошечный аппарат, поднес к уху, а затем раскрыл пустую ладонь. в его взгляде, обычно непроницаемом, читалось искреннее беспокойство. минджи мгновенно поняла немой вопрос – где ее аппараты, почему их нет на ней сейчас? она начала быстро демонстрировать что-то жестами, но джей, осознавая свои ограниченные знания языка жестов, прервал её, протянув блокнот и ручку. дрожащими руками она начала записывать неровные строчку на на помятом бумаги, а затем передала его старшему. «они сломали их и выбросили, когда я пыталась сопротивляться». прочитав эти слова, по телу джея пробежали мурашки, осознание того, что она оказалась в ещё большей опасности, охватило его. опасность исходила не только от безжалостных подростков, но и от учителей, которые не упускали возможности публично унизить её перед всем классом. девушка забрала блокнот из его рук и продолжила писать, снова показывая парню. «если мои родители узнают, особенно отец, мне не жить. помоги мне. пожалуйста». не медля ни секунды, он покинул комнату и направился к матери. изложив ей всю ситуацию, он увидел, как, услышав его слова, она положила руку на сердце и подошла к шкафу, откуда достала несколько своих вещей, которые когда-то носила. — пусть поживёт у нас, — произнесла она с сочувствием. — жалко девочку, такая хорошая, я не против. джей кивнул, взял вещи и вернулся в комнату, положив их рядом с минджи. схватив ручку, он написал: «поживёшь пока у нас, моя мама не против. я заработаю денег и куплю тебе новые. всё будет хорошо». минджи, прочитав его слова, подняла на него взгляд. слёзы наполнили её  глаза, и словно ища спасения, обняла его, пряча лицо в изгибе его шеи. без лишних колебаний, джей аккуратно обнял её в ответ, прижимая к себе, словно боясь, что она может исчезнуть в любую минуту. с этого дня она жила у них, и для её матери это стало скорее благом, чем потерей — никаких лишних забот, возможность безмятежно приводить нового любовника за новым. джей же полностью отстранился от учёбы. с раннего утра до позднего вечера он пропадал на изнурительных подработках. каждый заработанный вон был каплей в море, приближающей к заветной цели. вечера же он всецело посвящал минджи, окружая ее заботой и вниманием, неуклюже шутил, стараясь прогнать тени печали с ее лица. и каждый раз, видя робкую улыбку на ее губах, он чувствовал, как все проблемы и тревоги в миг  растворяются. проведя с ней бок о бок чуть больше двух недель, джей с пронзительной ясностью осознал, что безнадежно, по уши влюблен. молчаливые объятия под теплым светом настольной лампы стали для него ценнее любых богатств, а передача почти исписанного блокнота – привычным ритуалом. 。。。 наконец, долгожданный день настал. он накопил нужную сумму, достаточную для покупки новых слуховых аппаратов. это означало, что сегодня минджи должна была вернуться домой. они сидели плечом к плечу, прижавшись друг к другу в поисках тепла в этот последний совместный вечер. тишину нарушало лишь тихое тиканье настенных часов, отмеряющих мгновения их уходящего умиротворения. разговор не клеился, их сковывал страх перед завтрашним днём, о том, что может произойти, и как избежать худшего исхода. — о чём ты мечтаешь? – неожиданно нарушил молчание пак, голос его чуть дрогнул. минджи же ответила ему робкой улыбкой и, взяв блокнот, начала писать, заполняя очередную страницу. «я мечтаю о способности говорить. мне всегда было завидно тем, кто может жить полной жизнью, говорить все, что вздумается. а ещё мне хочется произнести твое имя... но это невозможно, поэтому это остаётся лишь мечтой». мысли старшего, теперь захватила новая идея, новая цель – исполнить её мечту. внезапно он услышал знакомое царапанье ручки по бумаге. «а ты о чём мечтаешь?» в этот миг он мечтал лишь об одном – быть рядом с ней, оберегать её от всех невзгод, видеть сияние ее глаз, ее улыбку каждый день. а в первую очередь... — я мечтаю о том…чтобы понравиться тебе… – прошептал он, почти не шевеля губами, так, чтобы только она могла услышать его робкое признание. джи замерла на несколько секунд, а после, чуть замявшись, неуверенно написала: «Ты мне уже нравишься…» вопреки самым мрачным ожиданиям, возвращение минджи в свою квартиру прошло на удивление гладко. мать, поглощенная очередным запоем, даже не заметила двухнедельного отсутствия дочери, словно та была всего лишь призраком. в школе же всё оставалось по-прежнему, застывшее в своей удушающей рутине издевательств и равнодушия. но теперь рядом с минджи неотступно присутствовал чонсон. каждый день он провожал ее до самого порога квартиры, готовый в любую секунду встать на ее защиту. и если даже кто-то из одноклассников осмеливался обратиться к ней с грубым словом, тот заботливо прикрывал ее уши своими ладонями, не позволяя хрупким механизмам слуховых аппаратов уловить язвительные звуки. он окончательно сбросил с себя маску плохого парня. перестал курить, ревностно охраняя каждую монетку, вырванную у неумолимого времени на изнурительной подработке. на выпивку не оставалось ни времени, ни желания – ночи он проводил в больнице, где работала его мать, подрабатывал и получая за это вполне приличную зарплату. однако главной целью это были не деньги. он с маниакальным упорством пытался выведать подробности об одной дорогостоящей операции, способной вернуть минджи голос. пак ловко перехватывал врачей после их смены, засыпая их тысячами вопросов. и однажды, после долгих недель таких упорных допросов, услышал долгожданный ответ: «операция сложная, но раз ты наш сотрудник, думаю, можно сделать небольшую скидку». на следующее утро, шагая рядом с минджи по дороге в школу, пак рассказал ей о неожиданно открывшейся возможности. глаза его горели как никогда, ярче солнца. — Это же твоя мечта, – говорил он, голос его дрожал от едва сдерживаемого волнения. – не бойся. я откладывал деньги, моя мама согласилась помочь, ты теперь ей также дорога. ещё немного поработаю, и нужная сумма соберется. все будет хорошо, я обещаю. его слова, словно теплый бальзам, разливались по израненной душе джи. страх, сжимавший ее сердце, не отступал полностью, но теплая ладонь Джея, нежно державшая ее руку, водя пальцем по линии жизни, вселяла в нее робкую надежду. И... она согласилась. 。。。 и вот он настал, день «Х», день надежды и страха, день, который должен был изменить многое. минджи и джей сидели в стерильной больничной палате, скованные невидимыми оковами тревоги. По коже, бежали леденящие мурашки, предчувствие чего-то неизбежного висело в воздухе, сгущаясь с каждой минутой. — не волнуйся ты так, – прошептал чонсон, бережно обнимая джи за хрупкие плечи, – все будет хорошо. твоя мечта исполнится, минджи. дверь палаты распахнулась, и вошли врачи, их лица были непроницаемыми медицинскими масками. «пора», – коротко бросил один из них. джей сжал её руку, желая остаться с ней до последнего, но это было невозможно. операция предстояла долгая и сложная, а его мать, сгорающая от тревоги, не позволила бы ему просидеть все эти часы в больничном коридоре, пугая своим волнением пациентов и персонал. в школе он был молчаливой тенью. лишь нервно подрагивал ногой под партой, отсчитывая минуты до конца уроков. как только прозвенел звонок, он сорвался с места и помчался в больницу. он бежал, не чувствуя усталости, холодный ветер хлынул его по лицу, обжигая щеки и развивая волосы. Игнорируя удивленные взгляды и замечания прохожих, он ворвался в больницу и бросился к палате в которой уже должна была лежать минджи. но то, что он увидел, лишило его дыхания. палата была пуста. вещи её исчезли, кровать застелена свежим бельем, готовым к приему следующего пациента. по щекам джея покатились горячие, горькие слезы, сердце словно пронзил острый нож. джей упал на колени, не в силах вынести тяжесть обрушившегося на него горя. Линия жизни, которую он так бережно очерчивал на ее ладони, прервалась…