Часть 1

Любовь будет жить вечно. Сквозь года, сквозь уйму невзгод, невзирая на жгучую боль. Она неподвластна даже смерти. Когда нас не станет, когда наши имена сотрутся с лица земли, она все равно будет жить —  эхо в пустоте мироздания. Наша любовь — самое драгоценное сокровище, дар небес, который мы должны беречь. И пусть между нами встанет война, я буду любить тебя всегда. Любить твой голос, нежный шепот, каждую клеточку твоего тела, каждую  родинку. Любить твои чудесные глаза, в которых отражается целый мир. Я отдам все, что у меня есть, чтобы оказаться рядом, почувствовать тепло твоих объятий, укрыться от всех проблем в твоих руках. Я буду сильной. Ради нас. Ради нашей вечной любви. 。。。 — Акико, вечером ещё увидимся, так вцепилась в меня, будто в последний раз — нишимура шептал прямо ей на ухо, зная наперёд, что совсем не поможет смягчить её хватку, а наоборот, подкрепит. — мне же идти надо, сама знаешь... — знаю, поэтому и не хочу отпускать, мы ведь давно не виделись, или ты не скучал по мне? Наверняка каждый из нас хотя бы раз в жизни задавался вопросом: что же делает человека человеком? И ответ, разумеется, лежит далеко за пределами биологии. Чем мы, носители разума и самосознания, отличаемся от животных? Ведь стоит назвать человека животным, как он тут же воспримет это как оскорбление, как посягательство на свою исключительность. Так чем же мы не животные? Кто-то, не задумываясь, скажет: чувствами, богатством и глубиной эмоционального мира. Но разве животные не умеют чувствовать? Разве преданная собака не ждет своего хозяина с тоской в глазах, не радуется его возвращению с безудержным восторгом, не плачет, провожая его в самый последний путь? Даже пингвины с трогательной нежностью выражают свою любовь, порой недоступную даже нам, людям. Что ни возьми – любовь, преданность, радость, горе – всё это присуще и животным, пусть и выражается по-другому, нежели у нас. Так выходит, люди – всего лишь такие же животные? Нет, пожалуй, мы – животные более жестокие, способные на невиданную для других видов жестокость, обращенную не только вовне, но и на самих себя, на себе подобных. И это, быть может, самое страшное и самое человечное качество. Никто не протянет руку помощи, когда ты будешь висеть на краю пропасти смерти, истекая кровью. Жить одним днем и только для себя — вот кредо, выжженное каленым лезвием клинка на сердцах большинства общества. Но не по своей воле, нет. Это издержки бесконечных неурядиц жизни: экономический кризис, природные катаклизмы, всепроникающая несправедливость или, в самом страшном случае, война, когда люди вынуждены лишаться самого ценного — жизни, по малейшему указу свыше. Вынуждены видеть кровь, заглядывать смерти прямо в глаза и убивать, обретая звериную жестокость и черствость. Пушечное мясо — вот кем является народ во время войн для власти. Какое им дело? Главное, чтобы свои близкие были в безопасности, подальше от кровавой бойни. На поле боя нет места эмпатии, нет места милосердию к предначертанному кем-то врагу. Остается лишь всепоглощающая взаимная ненависть, и это единственное, что делает нас целым. 。。。 День выдался обычным, ничто не предвещало беды, но в воздухе висело удушливое предчувствие, тревога, липкая, как паутина. По дворам разносились  слухи – обычное развлечение для крестьян. Урожай собран, дел никаких, остается лишь ждать первых холодов, к которым предусмотрительные японцы уже подготовились. Они обязательно встретятся, как и обещал Рики, но лишь в иных обстоятельствах. Этот вечер станет для неё незабываемым на всю жизнь. Он обернётся ненавистью, которая сожжёт её душу и сердце, ибо лишит её самого ценного — беззаботной юности, прекрасного времени безграничных мечтаний и искренних надежд. Но ведь, если громко молиться богу от всего сердца, то всё непременно будет хорошо? Смех застыл на лицах. Толпа, собравшаяся на площади, затаила дыхание. Почитаемый самурай, только что вернувшийся из стана врага, стремительно направился к вождю. В его глазах читалась тревога, предвещающая страшную весть. Он медлил, не решаясь произнести слова, которые станут приговором… Объявление войны. — Я тебя не отпущу! Нет, не уходи! — Горячие слезы обжигали кожу, стекая по щекам и шее. Она крепко обнимала его, уткнувшись лицом в плечо. — Тшш… Аки, я не могу остаться. Меня приняли в самураи пару дней назад… Сегодня всех нас первыми отправляют на разведку. Всё будет хорошо. Я буду защищать вас, не дам им добраться сюда. Неважно, вместе мы или порознь, я всегда буду любить тебя. Та отстранилась, заглядывая ему в глаза, цепляясь за надежду, что это всего лишь жестокая шутка. — Акико, я всегда буду рядом, — приложил ладонь к ее сердцу сквозь тонкий хлопок одежды, — вот здесь. Несмотря ни на какое расстояние, мы пройдём это вместе. Я буду оберегать тебя. Буду молиться, чтобы ты была в порядке и здорова, и чтобы вернуться к тебе поскорее. И ты молись обо мне, поняла? В ответ лишь неуверенный кивок. Через несколько мучительных минут пришлось расстаться. Стоя у ворот, она смотрела на толпу доблестных самураев, но видела только своего Нишимуру, своего Рики. Ей хотелось кричать, взбеситься, броситься к нему и больше никогда не отпускать. Но могла лишь молча плакать, торопливо стирая слезы, чтобы он не увидел. Она должна быть сильной, ради него. Возненавижу весь мир, чтобы любить только тебя. Порву все связи, чтобы принадлежать лишь тебе. Вырежу раскалённым клинком твое имя на своей коже, чтобы ты всегда был рядом. Убью любого, кто посмеет поднять на тебя руку. Переступлю через себя, через все свои принципы – ради тебя. Заставлю весь мир преклонить голову  перед тобой, чтобы видеть только тебя одного. Посвящу тебе всю себя без остатка, ведь я принадлежу тебе – мой мир, мое тело, от макушки до кончиков пальцев. Стану сильной, только бы услышать как ты вновь шепчешь моё имя. Крепко сцепив руки на груди, шептала молитву — единственное, что оставалось делать. Глаза, не отрываясь, смотрели в потолок. Сон не шел, хотя за окном давно царила ночь. Как можно спать спокойно, зная, что самый близкий человек где-то далеко, рискуя жизнью? Что, если он… уже пал от вражеского клинка? Нет. Нужно что-то делать. — Эй, Нишимура, где тебя носило? Я тут с самого вечера! Мама, наверное, уже узнала, что меня ночью нет дома. В этот раз мне точно влетит. — Отец задержал меня после занятий… Я так устал, Акико… Пойдем скорее к реке, безумно соскучился. И хоть оба знали, что получат нагоняй за очередной ночной побег, это их не останавливало. Они продолжали любить, цепляться за надежду, целоваться в безлюдном месте у реки. Это место казалось им самым безопасным, местом, где они могли не скрывать своих чувств. — Спой мне еще раз… Твой голос так успокаивает, — шептал он, заправляя ей за ухо выбившуюся прядь волос. — Твоя мама до сих пор меня ненавидит? — Ага… Она бесконечно талдычит, что нам нельзя быть вместе… Но знаешь, мне плевать… — Мне тоже… Когда отец привел домой девушку, чтобы познакомить со мной, я просто ушел… Мне никто не нужен, кроме тебя. Я всегда буду любить тебя и молиться по утрам о твоем здравии, Аки… Быть может, это просто подростковая влюбленность? Нет, это было больше, чем влюбленность. Они всегда могли положиться друг на друга, выслушать, когда плохо. Целовали в висок и успокаивающе обнимали. Напевали песни под шум реки и крепко сжимали ладони. Все проблемы решали только вместе. Для них не существовало понятия «я», было лишь «мы». Сны превращались в кошмары, которые преследовали ее даже с открытыми глазами, заставляя бежать от сна, как от огня. Под глазами залегли темные провалы – зияющие раны бессонницы. Она стала призраком себя прежней. Блеск, когда-то плясавший в ее глазах, угас, оставив после себя лишь матовую пустоту. Улыбка, казалось, навсегда покинула ее губы, а голос, прежде наполнявший дом теплом, растворился в гнетущей тишине. Даже яростные скандалы, когда-то сотрясавшие стены, теперь разбивались о ее безразличие. Она лишь лежала, впиваясь взглядом в безжизненный потолок, беззвучно шевеля губами в отчаянной, бесконечной молитве. Еда вставало поперёк горла, впоследствии тело таяло, приобретая пугающую, призрачную худобу, которую она теперь отчаянно пыталась скрыть под несколькими слоями одежды, словно боясь, что кто-то увидит, как ускользает ее жизнь, растворяясь в воздухе. 。。。 Жестокие видения военных пыток еще пульсировали в висках, не давая вздохнуть. Молитвы больше не приносили утешения, не могли унять дрожь. Внезапно её пронзила мысль, та самая, что тлела в ней с того злополучного вечера, превращаясь в обжигающее пламя. Резко вскочив с кровати, она упала на колени и, дрожащей рукой, потянулась под неё. Пальцы нащупали холодный металл шкатулки. Схватив ее, она вернулась на кровать. В дрожащих руках, словно живые, зашевелились купюры, накопленные потом и кровью. Пересчитав их с каким-то болезненным остервенением, она сжала деньги в ладони, затем запихнула обратно в шкатулку. Горькие слезы жгли щеки. Она не могла поверить, что дошла до этого – до обжигающей боли, до клейма на собственной коже. Предстоящее было настолько ужасающим, что она готова была на всё, лишь бы избежать животной, бессмысленной смерти. Тупая сторона ножа, раскаленная на пламени свечи, казалась орудием пытки. Руки тряслись – от боли, от страха, от неотвратимости происходящего. На нежном запястье багровел ожог, вырисовывая дату ее рождения и имя – клеймо, по которому её смогут найти, ели вдруг... Взгляд упал на отражение в лезвии ножа. Сжав в ладони длинные черные пряди, те самые, что так любил Нишимура, она, зажмурившись, рассекла их острым клинком. Волосы упали на пол, словно отсеченная часть ее прежней жизни. Обратного пути не было.Вернуться назад уже невозможно . Начала – надо закончить. Прошла всего неделя с того проклятого вечера, который словно черной меткой лег на жизнь каждой семьи. Мужчины исчезли, будто стертые жестокой рукой войны. Остались лишь подростки, мальчишки, едва достигшие семнадцати лет, еще не познавшие вкуса жизни, но уже обреченные вкусить горечь потерь. Завтра на рассвете их заберут – пушечное мясо, подмога самураям, последняя надежда умирающей армии. Солнце только-только входило над линией горизонта, окрашивая небо в тревожные багровые тона, когда девушка бесшумно скользнула на кухню. На обеденном столе, оставила шкатулку, а сверху записка, исписанная дрожащим почерком: «Мама, брат, я знаю, что это жестоко – оставлять вас. Но я не могу иначе. Мне нет места здесь, пока тот, кто дорог моему сердцу, рискует жизнью каждую секунду. Брат, прошу тебя, будь рядом с мамой, не оставляй ее одну. Теперь, когда я пойду вместо тебя, ей будет особенно тяжело. Я оставляю вам все свои сбережения. Уезжайте отсюда. Здесь слишком опасно». Тяжело вздохнув, она поправила шлем, плотнее прижала к спине колчан со стрелами. Каждый мускул ее тела был напряжен, готовясь к обману. Выходя на улицу, она старалась изо всех сил двигаться так, чтобы никто не усомнился – перед ними идет парень, юноша, готовый к битве. — Я кое-что придумала! Давай создадим свой собственный язык жестов? Иногда это может нам очень пригодиться, особенно когда меня снова запрут дома. — Интересно… И что же ты придумала? – с любопытством отозвался Рики. — Мне кажется, для начала нужно обозначить слово «беги». Девушка звонко рассмеялась. — Представь, моя мама вдруг увидит тебя возле моего дома! — Главное, чтобы она не догадалась об этом жесте. Нужно что-то быстрое, незаметное, что можно сделать за пару секунд. — Придумала! – Она быстро коснулась мочки уха. – Это быстро и вряд ли кто-то обратит внимание. — Хорошо, я запомню. – Он улыбнулся. – Давай придумаем что-нибудь еще… Никто не усомнился в ее виде. Отряд быстро снарядили, распределили лошадей, и вот она уже скачет в кругу мужчин, чувствуя себя неловко и неуютно, словно ее секрет написан у нее на лбу. Но никто не задавал вопросов, не бросал косых взглядов. Все действовали слаженно и четко, с каждым шагом удаляясь от родного дома. Она никогда не держала лук в руках, даже никогда не представляла себя в этом месте. Так отчаянно хотелось верить, что все это лишь страшный сон, кошмар, который вот-вот рассеется, и она снова окажется в теплых, надежных объятиях любимого Нишимуры. Но реальность, холодная и непримиримая,  неотвратимо наступала. День сменился ночью, отряд ушел на десятки километров от родного поселения, и с каждым шагом возвращение домой казалось всё более невозможным. Оставаться в лагере на ночь не имело смысла — её цель отличалась от целей остальных. Дождавшись, когда все уснут, окутанные тишиной и мраком, она решилась на обман. Оседлав лошадь, она выскользнула за пределы лагеря, крепко сжимая в правой руке бинокль. Вглядываясь вдаль, она пыталась разглядеть желанные огоньки фонарей, но тщетно. Сколько бы она ни удалялась от лагеря, тьма оставалась непроглядной. Время потеряло всякий смысл — два, три, может быть, четыре часа она блуждала в этой беспросветной ночи, но свет так и не появлялся. На душе была удушающая тревога. Решившись повернуть назад, в ушах раздаётся звон. Возвращаться было некуда – лагерь обнаружили, на него обрушился вражеский набег. В тот миг она впервые столкнулась со смертью, увидела ее истинное, ужасающее лицо. Враги были хладнокровны и неумолимы, словно сама смерть и животная ярость управляет ими. Кровь заливала землю, багровея под холодным светом луны. Лезвие вражеского клинка сверкнуло, занесённое над шеей юного парня, готовое оборвать его жизнь в одно мгновение. Сердце обливалось кровью. Нужно было бежать, бежать со всех ног, пока ее не заметили. Холодный ветер хлестал по лицу, развевал гриву лошади, которая мчалась вперед, не разбирая дороги, прочь от этого места, пропитанного смертью и ужасом. Аки не знала, куда она скачет, но знала одно – нужно выжить. Ради Ни-ки . Найти его и обрести покой, хотя бы на пару минут. Это всё обязательно закончится. Нужно лишь набраться терпения, затаить дыхание и зажмуриться.Время, неумолимое и жестокое, течёт как вода сквозь пальцы, не зная ни жалости, ни привязанности. Но почему не сейчас? Почему только тогда, когда это становится абсолютно не надобно? Мы не ценим то, когда имеем,  но стоит нам утратить, как тоска обретает острые, режущие  горло, грани. А разве не такова природа человеческой души? Мы настойчиво ищем то, что ускользнуло, и в этом поиске вновь и вновь сталкиваемся с неумолимой истиной: свет и тень, радость и горе всегда идут рука об руку, как будто предписано нам самим. Солнце медленно поднимается над горизонтом, озаряя мир своим светом и знаменуя начало нового мучительного дня, главной задачей которого становится выживание. Ночь скитаний привела девушку в лес, где царит тишина, но эта тишина обманчива. Возможно, в его тенистых глубинах скрываются змеи или нечто ещё более ужасное... Но главное — здесь нет людей. Люди, с их непредсказуемостью и жестокостью, представляют собой гораздо большую угрозу, чем любые дикие звери. Морозный воздух пронизывал лицо, вырывая ее из объятий короткого, беспокойного сна. Поднявшись с холодной земли, она направилась к своей верной лошади, привязанной к могучему дереву. На губах девушки мелькнула тень улыбки – лошадь была ее единственным другом в этом безжалостном мире. Но в следующее мгновение улыбка застыла, а сердце замерло, скованное ледяным ужасом. По телу пробежала дрожь. Акико увидела то, от чего отчаянно хотела скрыться, то, к чему не была готова. Лес, который еще мгновение назад казался тихим убежищем, превратился в жуткое кладбище. Тела, изуродованные и безжизненные, лежали повсюду, заполоняя каждый второй метр земли. Акико отшатнулась, осознание обрушилось на неё с особой тяжестью. Она провела ночь среди мертвых, среди безмолвных свидетелей жестокой войны. И лишь сейчас, в свете нового дня, ужасающая картина предстала перед ее глазами. Словно неведомая сила оберегала ее сон, скрывая от ее глаз страшную правду. Вокруг места, где она спала, не было ни единого тела, ни единого следа недавней бойни. Будто сама судьба даровала ей несколько часов покоя перед тем, как столкнуться лицом к лицу с жестокой реальностью. Она не могла остаться здесь ни на секунду дольше. Мощный выброс адреналина подхлестнул ее, Акико вскочила на лошадь и пустила ее в безудержный галоп, прочь от этого кошмарного леса. Копыта лошади отбивали бешеный ритм по промерзшей земле, а в голове, словно заевшая пластинка, бесконечно крутился один и тот же вопрос: "За что мне всё это?". Горячие слезы жгли глаза, размывая ужасающую картину мертвого леса, но Акико не смела замедлить бег. Каждый удар сердца отдавался в висках, вторя стуку копыт о землю, словно отсчитывая секунды до долгожданного спасения, которое, казалось, было так далеко и недостижимо.Но о каком спасении может идти речь, если идёшь на рожон войне, лицом к лицу врага. Сумерки сгущались, окрашивая небо в багровые тона, а голод, словно разъяренный зверь, терзал изнутри. По собственной глупости, она не взяла с собой ни крошки, и теперь, измученная и обессиленная, лишь мечтала о глотке воды и куске хлеба. Внезапно, пробился слабый огонек надежды – вдали мерцали огни. С замирающим сердцем, Акико направила свою лошадь к ним, молясь, чтобы это был тот самый отряд самураев, в котором и находится Нишимура. Но надежда разбилась о жестокую реальность. Приблизившись, с ужасом поняла свою ошибку. Чужие лица, полные враждебности, смотрели на нее из-под тяжелых шлемов. Опознавательные знаки вражеского племени разжигали страх и невероятную панику. В одно мгновение понимание обрушилось на нее ледяной волной: она попала в ловушку. Разворот, отчаянный рывок –  попыталась спастись бегством. Но было слишком поздно. Визг натянутой тетивы, свист рассекающего воздух – и лошадь, сраженная стрелой, рухнула на землю. Белая пелена заволокла глаза, в ушах зазвенело, мир вокруг расплывался. Но желание жить сильнее боли. Превозмогая слабость, попыталась подняться, попыталась бежать… Но сильные руки схватили ее, грубо оторвав от земли. И тут, в глазах одного из воинов, Акико увидела нечто такое, что заставило ее кровь заледенеть в жилах. Это был не просто враг, это было словно животное, готовое убить сейчас же. Его лицо, искаженное гримасой ненависти, было последним, что она увидела, прежде чем мир погрузился в беспросветную тьму. Как ни печально, но наш мир – арена, где правят агрессия и алчность. Сценарий жизни, кажется, прописан невидимой рукой, чьё мнение — непреложный закон, диктует правила игры. Общество — безмолвная толпа, покорно склоняется перед этим незримым авторитетом, забывая о собственной воле и праве на голос. Но разве не наш долг – бороться за справедливость, отстаивать свои права и интересы? Увы, не каждому дана сила вести изнурительные бои за очевидное. Мы рождены, чтобы любить и радоваться жизни – разве не в этом наша концепция? Зачем гнаться за призрачной тенью бессмертия, пытаясь оставить след в истории? Нет, мы должны жить так, как велит нам сердце, быть хозяевами своей судьбы, а не марионетками в чужих руках. Но общество, одержимое жаждой наживы, заставляет нас молить о самом главном – о жизни. Кто же дал им право распоряжаться тем, что принадлежит нам по истинному замыслу? Кто в праве отнять у нас то, что изначально дано тебе богом?​ – Аки, знаешь… когда-нибудь я женюсь на тебе, – последние лучи заходящего солнца, цепляясь за ускользающий день, золотили его волосы, выхватывая из сумерек нежную, до боли родную, улыбку. – Закончу обучение, стану настоящим самураем… и смогу защитить нас. Смогу дать тебе всё. Представляешь? Наши родители больше не посмеют нас разлучать. Её голос дрогнул, на глазах блеснули слезы. – Это… как сон. Невероятный, прекрасный сон… Стать твоей женой… не прятаться больше от осуждающих взглядов… Если бы это случилось… поскорее… Он бережно смахнул слезинку с ее щеки. – Обязательно, Аки. Обещаю. Мы будем жить вместе, в нашем собственном доме… И у нас будут дети… такие же красивые, как ты… с твоими глазами… Я так этого хочу, – его голос чуть охрип от переполнявших чувств, в уголках глаз тоже заблестели слезы. – Так сильно хочу… Боль пронизывает всё тело от макушки до кончиков пальцев. По виску струится ещё горячая, липкая кровь, обжигая кожу. Растрескавшиеся губы пульсируют, сочатся алым. Из забытья вырывает ледяная вода, обрушиваясь на тело и лицо, выбивая последние крохи тепла. Сквозь пелену боли она разлепляет веки. Первое, что видит – ухмыляющееся лицо мужчины с пустым ведром в руке. — Ну что, сучка, думала, если побреешься налысо, никто не заметит, что ты баба? Ненависть ледяным клинком пронзает сердце, сводит скулы. Инстинктивно пытается рвануться к нему, ударить — тщетно. Руки связаны. В ответ на дерганное движение — резкая пощечина. — Веди себя нормально, неблагодарная. Надо было тебя еще там прикончить, к черту тащить сюда… Сознание прояснялось не сразу, вырисовывая контуры ужасающей реальности. Тело сковало ледяное оцепенение, пронизанное судорогами страха. Вокруг, в свидетельстве бесчеловечности, лежали женщины. Их лица – искаженные гримасой боли, тела – холсты, расписанные багровыми синяками, расплывчатыми гематомами и шрамами от беспощадного кнута. Каждая отметина – кричащее клеймо жестокости. Милосердие им было чуждо. Были не из тех, кто даст пощады. Слёзы мольбы лишь разжигали в них звериную свирепость, подпитывая жажду чужих страданий. Мучить беспомощных, ломать хрупких женщин – вот где находили они извращенное удовольствие. Женщины, априори слабее, становились не только жертвами зверских побоев, но и игрушками в их грязных руках, без права на сопротивление, без надежды на защиту. Такова была их ужасающая реальность, с которой приходилось жить, с которой приходилось выживать. Резкий голос справа нарушил тишину, заставив ее вздрогнуть. — Повезло тебе… легко отделалась. Может, из-за того, что ты отрезала волосы, они тебя обходят стороной. Ты совсем еще молодая… — Давно вы здесь? — перебила Акико. — Вы видели здесь других военных? — Давненько… — протянула женщина. — Несколько дней назад привезли отряд… вроде самураи Слова ударили Акико, словно плеть. Мысль о том, что Нишимура где-то рядом, в этом аду, заставила ее напрячься до предела. О смерти она думать не смела, цепляясь за отчаянную надежду. Судьба свела их вместе в этом кошмарном месте, и Акико понимала — этот шанс упускать нельзя. — Вы знаете, где они находятся? Далеко? — голос дрожал от едва сдерживаемого напряжения. — Судя по звукам… наверное, недалеко. В здании справа. Оттуда тоже крики слышно — А… можете мне помочь, пожалуйста? Я хочу сбежать отсюда, — прошептала Акико, затаив дыхание. Всё было спланировано. Оставалось дождаться вечера и появления мужчины, жаждущего новой жертвы. Скрипнула дверь. Акико, притворившись спящей, затаила дыхание. Мужчина, пошатываясь от выпитого, размашистой походкой направился к одной из женщин, сжимая в руке окровавленный кнут. Замахнулся… Но удар не достиг цели. Акико, вскочив, схватила его за руку и резко дернула назад. Мужчина, одурманенный алкоголем, потерял равновесие и с глухим стуком рухнул на пол. Выхватив кнут, Акико с силой замахнулась. Резкий свист рассек воздух, а следом раздался глухой удар – кнут с хлёстом опустился на лицо мужчины. Несколько точных, безжалостных ударов — и всякая жизнь покинула его тело. Быстрым движением Акико обшарила карманы мужчины, выудила связку ключей и, не оглядываясь, бросилась прочь из проклятого сарая. Здание справа. Дрожащими руками дернула дверь – заперто. Лихорадочно перебирая ключи, она пыталась попасть в замочную скважину. Внезапно дверь распахнулась. Переступив порог, Акико застыла, словно пораженная молнией. Сердце на миг остановилось, а затем забилось с бешеной скоростью. На полу, измученный, избитый, весь в крови, лежал ее Рики – ее Нишимура. Ключи выпали из ослабевших рук. Акико бросилась к нему, горячие слезы заструились по щекам. — Рики… — прошептала она, голос хриплый от боли и отчаяния. — Акико? — прошептал он, зашуганно поднимая руки, но тут же опустил их на ее плечи, прижимая к себе, увлекая в крепкие, почти отчаянные объятия. — Акико… солнышко моё… Я уже умер, и это рай? Или это все сон? Что ты здесь делаешь? — Я так… я так долго искала тебя… Я не могла оставаться дома, не могла… — сквозь рыдания прошептала она, уткнувшись лицом в его окровавленную рубашку. — Где твои волосы?.. — Он провел дрожащей рукой по ее коротко остриженной голове, вспоминая шелковистую тяжесть ее прежних локонов. — Ты отрезала их?.. — Да… иначе бы я не оказалась здесь… Мне приходилось врать… Я видела столько смертей, Ни-ки… Я так скучала по тебе… — каждое слово давалось ей с трудом, словно вырывалось из самой глубины души. Она прижалась к нему с безумной силой, словно боялась, что он исчезнет, поцеловала в щеку, провела рукой по окровавленному виску, не веря, что это не сон. — Теперь мне так спокойно… будто вся война и кровь позади… где-то далеко… Мне так хотелось тебя обнять, вот так… крепко… — прошептал он, и в его голосе, несмотря на слезы, послышалась долгожданная нежность. Счастье оказалось слишком коротким. В дверном проеме возник военный. На его груди темнела вражеская символика – знак который Аки возненавидела больше всего. Она, еще не понимая до конца, что происходит, ибо почувствовала, как леденеет кровь в жилах. Судьба, казалось, уже вынесла свой безжалостный приговор. Мужчина схватил ее за руки, грубо оторвал от Рики и оттолкнул в сторону. В помещение вошли еще двое. Они подхватили Рики под руки, словно он был не человеком, а неодушевленной куклой. Когда Рики повели на площадь, Акико словно молнией пронзило осознание – это конец. С замирающим сердцем она бросилась в толпу, которая колыхалась и гудела. Всё тело била мелкая дрожь. Неужели это не просто очередной кошмар? Неужели это происходит наяву? Рики опустился на колени перед гладким, холодным камнем – эшафотом. К нему приблизилась темная фигура палача, готового совершить свой страшный суд. Но Рики не видел никого, кроме Акико. Его взгляд, полный бесконечной любви и невысказанной боли, пронзал толпу, отчаянно искал её глаза, затуманенные слезами. Медленно он коснулся мочки уха – их тайный знак, понятный только им двоим. Тот самый, который придумали, когда, казалось, что всё ещё впереди, наслаждались беззаботной жизнью. Теперь же они стали другими, полными противоположностями. Но их не сломить, они всё ещё любят друг-друга, и это не изменить никакой войной. В это мгновение мир Акико рухнул. Она выбежала из толпы, пятясь, не в силах оторвать взгляд от любимого, отказываясь верить, что это – последнее прощание. Акико молилась – горячо, отчаянно, взывая ко всем богам. Но беззвучная мольба Рики, рвущаяся из самой глубины израненной души, была еще сильнее, пронзительнее. И Бог решил прислушаться к нему. Любовь будет жить вечно. Даже если нас не станет, я буду любить тебя. Вопреки всему.