В подвале

— Вы должны его спасти! Голос был хриплым, сдавленным страхом и отчаянием. В подвале пахло сыростью, дешевым антисептиком и спертым пыльным воздухом. — Кого вы ко мне притащили?! — Виталий Игнатович не кричал. Его голос дрожал, как старый радиоприёмник, ловящий помехи перед грозой. — Это без пяти минут труп! Пациент выглядел... Фигово. Просторечное словечко, но другое тут не подберёшь. Да и не хотелось подбирать. Виталий давно зарекся материться — грехов и так хватало, а в его-то годы уже пора бы и о царстве небесном подумать. Шестьдесят три — не шутка. Но сейчас было не до благочестивых размышлений. Пацан. Лет двадцать, не больше. Лицо белое, как мел, но с синевой — нездоровой, мертвецкой. Губы почти фиолетовые. Веки полупрозрачные, как у покойника на третьи сутки. Виталий щёлкнул фонариком — зрачки не среагировали. И, конечно, раны. Четыре. Огнестрельных. Два в живот, одно в грудь, ещё одно — в бок, чуть выше почки. Не сквозные. Значит, пули внутри. Значит, где-то там, под кожей, в тёплой темноте, сейчас плавает коктейль из крови, разорванных сосудов, осколков рёбер и свинца. Старый хирург стоял, сжав кулаки, а вокруг метались крепкие парни в чёрных куртках — грузили умирающего на стол. Виталий бегал глазами по подвалу, ища хоть что-то, что могло бы помочь. Бесполезно. Любая районная поликлиника показалась бы передовой клиникой по сравнению с этим погребом. Скальпели (не все острые), зажимы (знатно покоцаные), пила (Боже, зачем она тут?!), шприцы, капельница с потрёпанной упаковкой, тонометр, стетоскоп... Всё, что можно было купить в ближайшей аптеке за наличные и без вопросов. На столе уже разложили инструменты. Всё, что могло пригодиться. Пацан дышал. Слабо. Очень слабо. И это удивило Виталия больше всего. С такими ранениями — и ещё жив? — Ну куда вы его положили, идиоты! — старик схватился за голову, сжимая седые, но ещё густые волосы. Роман, коренастый, с лицом, изуродованным злобой и водкой (тридцать лет? Двадцать восемь? Трудно сказать), шагнул вперёд. — Я же сказал, нет шансов! Только в крови все заляпаю! Роман навис над ним. Запах табака, перегара, дешёвого одеколона. Виталий не отступил. Посмотрел в глаза. Ну давай, бей. Бей за правду. — Лечи его. — голос низкий, как скрип несмазанной двери. — Или сдохнешь с ним. Он отступил на шаг. Виталий едва выдохнул, как в руке Романа блеснул кусок черного металла. Начищенный как новенький «Макаров» свирепо уставился прямо на хирурга. Тот сглотнул, чувствуя, как холодеет затылок, и как стягивается кожа на лбу. — Л-ладно... Я понял... Сейчас приступлю. Он попятился к столу, наткнулся на край, чуть не упал. Чёрт. — Сделаю, что могу. Перчатки. Резина тонкая, дешёвая, но лучше, чем ничего. Тишина. Ножницы вскрыли футболку. Мокрая тряпка протёрла грудь — кожа бледная, почти фарфоровая. Крови мало. Слишком мало. Почему? Малокровие? Вытерли, переодели? И не засыхает. Свежая. Но не горячая, как должна быть. Сосредоточьтесь, Виталий Игнатович. Два отверстия в животе. Слепые. Врач провёл пальцем по краям входных ран — неровные, рваные, с участками отслоившегося эпидермиса. Экспансивные. Или безоболочечные. По сути, одно и то же: пули, спроектированные так, чтобы разрываться внутри тела, оставляя не канал, а воронку. Как у охотников на крупную дичь. На груди — глубокая рана, прошедшая между рёбер. Повезло: не задела лёгкое, не пробила плевру. Но рентгена нет, а значит, нельзя исключить гемоторакс или ушиб сердца от гидродинамического удара. Рука — проще всего. Касательное. Кровь? Да, есть, но мышечный слой не задет, фасции целы. Само затянется. Живот. Пальпация ничего не дала — ни напряжения, ни чётких границ повреждения. Плохо. Значит, пули где-то внутри, а кровь уже заполнила брюшину, скрыв детали. Расширять канал. И молиться, чтобы не всё так плохо, как кажется. Он опустил руки в таз с разведённым спиртом. Жидкость ледяная, но ладони горели — от злости. От бессилия. От Романа, который тащил сюда полумёртвого. От этого идиота, сунувшегося под пули. От себя самого, согласившегося год назад на эту подпольную практику — сплошь огнестрелы да ножевые. И от недосмотренного сериала. От недопитого вина. От остывшего жаркого в холодильнике. Брюшная полость раскрыта. Кишки — разорванный мешок с тёмно-багровым содержимым, в котором можно только копаться, пытаясь выцепить инородные объекты. Пули разлетелись осколками, оставив за собой зону первичного некроза и рваные края тканей. Мягкие. Свинец без оболочки. Как на скотобойне. Кто бы ни стрелял — твари. Настоящие твари. Он сшивал кишки механически, пальцы сами помнили движения. А парень... дышал. Не реагировал даже на самые грубые манипуляции. Как будто тело уже отключилось, но лёгкие ещё работали. Грудь. Стоп. Пуля. Практически целая. Лежала у самого входа в рану. Но это... невозможно. Он осматривал рану. Видел входное отверстие. Пуля должна была уйти глубже, оставив временную пульсирующую полость, раздробив рёбра, разорвав мышцы. А она — здесь. Расплющена. Будто прошла не сантиметр плоти, а полметра. — Чёртовщина... Пинцет дрогнул в его пальцах. Пуля со звоном упала на стол. Виталий наклонился поближе, недоверчиво разглядывая отверстие. Оно... Двигалось. Выталкивало кровь — не ритмично, как было бы при ранении артерии, и не затягивалось обратно, что могло бы показывать на ранение в лёгком. Нет, оно будто бы... Заживало? Затаив дыхание, мужчина сместился на шаг назад, переводя взгляд на плечо пациента. И там тоже. В приоткрытом рту что-то блестнуло. Зубы. — Рома, — голос Виталия дрогнул. В горле пересохло. — Ром, подойди сюда. От паники связки сжались, и собственная речь показалась старику визгливой, непривычно торопливой. Не смея отрывать взгляд от тела, он мог только слышать уверенную походку Романа. — Зашил? — Да, — перешёл на шепот хирург, медленно пятясь. — Куда ты? Крови испугался? Виталий не отвечает. Его зрение, резко обратившееся от страха, различает трепет чужих ресниц и выровненное дыхание. Нет, нет. В голове только одна мысль — свалить нахуй отсюда. — Виталик. — говорит Роман, осмотрев лежащего, и поворачивается к хирургу, но тот не слышит, воспринимая звук глухо, будто бы через стенку. Кажется, ещё в животе крутит. — Иди сюда. — Нет, — слабо шепчет старик и качает головой. Взгляд скользит на Романа, раздражённого, с поджатыми губами. Кажется, он снова возьмётся за пистолет. В висках стучит. Глаза снова перемещаются на кровать, и Виталий Игнатович замирает. Пациент сидит, ярко улыбаясь огромными, игловидными зубами. Ебанным. Частоколом. Зубов. — Ром...а... ааААА!!!... Крик, перешедший в визг стал последним, что прозвучало в стенах подвала. После него всё стихло.