***

Мальчик должен умереть... Я - тот мальчик, что должен умереть. Я — ДОЛЖЕН умереть. Я. Должен. Умереть. Интересно, где я успел наделать таких долгов, что сейчас оказался абсолютным банкротом?! Вцепившись в режуще-холодный обод Омута Памяти руками, я понял, что они не дрожат только потому, что являются точкой опоры. С трудом оторвав ладони от испещрённого рунами камня, я поднёс их к лицу. Пальцы действительно подрагивали. Я не испытывал подобного страха никогда. Всё ужасное происходило спонтанно, быстро, и я действовал на одних рефлексах. Но сейчас мои противники не стояли ко мне лицом к лицу. Их тихий шёпот в спину звучал приговором, исподволь, растянутым на многие годы, и отголоском дошедший до меня только сейчас. Как оказалось, меня всю жизнь медленно вели на поводу к пропасти, а я, дурак, даже не догадывался об этом, шагал доверчиво за своим убийцей. Все мои надежды, мечты, достижения, планы — всё было напрасно. Всё зря. Вот почему никто не учил меня, не наставлял, не заботился. Одноразовая вещь оттого и одноразовая, что её ценность состоит в одном моменте. И этот момент наступил. Я, например, должен умереть. Меня затошнило, и я резко склонился к Омуту, вцепившись в его края. И увидел на опалесцирующей поверхности зелья своё отражение: мертвенно-бледное лицо, всклокоченные волосы, криво сидящие очки, бешеный взгляд, воспалённый шрам. Я ли это? Имею ли я право называть себя именем, данным мне родителями? Гарри Джеймс Поттер? Или я... — Ты тут, Том? — сипло спросил я. Отражение дрогнуло, пошло рябью, теряя зеркальность. Цвет моих глаз сменился. Нет, не на красный, как ни странно. Радужка отражения стала электрически-зелёной, как цвет зарождающейся на кончике палочки Авады. Моё альтер-эго в виде карманного Тёмного Лорда смотрело на меня из Омута с жадностью и... любовью. Я так опешил, что замер истуканом. — Я всегда рядом! — прочёл я по его губам. И до меня дошло, что единственный, кто всегда поддерживал, оберегал, выбирал меня — это крестраж! Осколок души убийцы. Болью он предупреждал меня об опасности, Парселтангом помогал достичь недоступного многим, защищал в силу возможностей, даруя мне удачу и мощь. Сколько раз я чудом избежал смерти? Не потому ли, что крестражи всегда до последнего защищают свой сосуд?! Да, этот наш симбиоз был вынужденным, нечаянным, нежеланным. Но он был. Он — единственное, что есть у меня сейчас. О, Мерлин... Я увидел, как моё отражение растягивает губы в довольной улыбке. И неуверенно улыбнулся в ответ. Неужели меня любят? Вот так: неоспоримо, однозначно, без условий? Ошеломляющее чувство, честно говоря! Раньше любил только я. Некоторое время я бездумно пялился на своё отражение, а оно улыбалось мне, тонко, осенённое тайным знанием, так, как никогда не улыбался я. Я вдруг обрёл почву под ногами. Что ж... раз я теперь не один, то я должен пережить всё это дерьмо! Из принципа! Я — переживу! Всё это время мою ценность осознанно и планомерно обнуляли, подталкивая к жертве, к самоубийству. Ломали мои границы. Крошили мой ментал. Приучали к мысли, что насилие — норма. А смерть — лишь приключение. Закономерный итог. Какая изящная манипуляция! При этом Дамблдор повысил значимость моей смерти в глазах Волдеморта до небес. Сделал чем-то краеугольным, обязательным к исполнению. Тёмный буквально стал одержим моим убийством. Дамблдор всем не просто так громогласно, во всеуслышание заявлял, что меня надо сохранить любой ценой. Настолько громко, что информация не могла не дойти до противоположной стороны. Ах, ты сука бородатая хитрожопая! Мразь! Детоубийца! Развернувшись к портрету почившего директора от Омута Памяти, я посмотрел в его печальные глаза, цепко следящие за мной, и чётко произнёс: — Я не собираюсь идти на заклание, как жертвенная овца! Пошёл ты нахуй, старый пидарас! Благость стекла с лица Дамблдора как плевок, оголяя истинный лик: хищное выражение лица, острый взгляд, крючковатый нос, трепещущие от негодования ноздри, сжатые в плотную полоску тонкие губы. Почему я раньше не понимал, не видел, не осознавал, кто он такой? Ведь мелкие детали, разрозненные факты были довольно красноречивы. Но всё это заслоняло сияние величия личности, милые странности, нелепые наряды, чаепития, "мальчик мой", сантименты, признания, подчёркивание моей особости, выпячивание моей значимости, потакание в нарушении правил, избранность. Подачки, так нужные сироте. Мне кидали крохи, и я, изголодавшийся по любви, бросался на них, не замечая, что они цепочкой выложены к ловушке. Парадокс: книга Скиттер, вызвавшая у меня волну негодования, ведь была основана на реальных событиях. Да, где-то Рита приукрасила, где-то, наоборот, не договорила, но факты невозможно отрицать. Даже его родной брат предупреждал меня! А Аберфорт не выбирал выражений! И, оказывается, не соврал ни в едином слове! Но я, одурманенный, замороченный, всё цеплялся за свою поруганную веру. Видя истину угрозой грёзе. Стоит ли мне себя винить в том, как сильно я заблуждался? Да. И нет. Мне всего семнадцать... — Молодой человек, что вы себе позволя... — проблеял какой-то портрет, скандализованный непечатной лексикой. — Заткнись, Мерлина ради, Лестрейндж! Мальчик правильно послал старого интригана! — Найджелус Блэк ударил по раме так сильно, что та закачалась. — Это последний представитель моего несчастного рода! По всем законам Магии и здравого смысла никто не шлёт единственного наследника на смерть! Кроме Дамблдора — известного нарушителя традиций! Ты ответишь за это в посмертии, Альбус! На миг я смутился. Я — преемник наследия Блэков? Я думал, это касается только материального, вроде дома и счетов в банке. Как-то не задумывался, что это налагает на меня ещё и моральные обязанности перед родом. Дамблдор повернул голову в сторону Блэка. И улыбнулся. От этой улыбки меня передёрнуло. — Страшно смотреть, как вымирает твой род, да, Най? Как близкие люди уходят, не оставив следа на земле? — В трагедии твоей фамилии никто не виноват, кроме магглов, которых ты так яростно защищал! — взвизгнул Найджелус. — Макиавеллист ! Дамблдор побледнел, как простыня, сверкнул очками и отвернулся, демонстрируя всем прямую, как палка, спину. Значит, и в этом Скиттер и Аберфорт не соврали. "Всё ради всеобщего блага" не был популистским лозунгом. Дамблдор действительно был готов пустить на убой кого угодно ради высшей цели, будь то сестра, брат, любовник или мальчишка-сирота. Даже себя не пожалел, использовав свою смерть как ход в игре. — Козёл! — прошипел Найджелус и смачно сплюнул. После вперил в меня фирменный взгляд синих блэковских глаз. — И что вы намерены предпринять, молодой человек?! Надеюсь, вы не принесёте себя в жертву? — Нет, конечно. Я дурак, но не совсем уж идиот. — Профессор Снейп с вами бы не согласился... — Как хорошо, что он уже мёртв, — хмыкнул я. — И не может ни возразить мне, ни воспрепятствовать себя защитить. Найджелус Блэк в изумлении поднял брови. Ах, да, они же пока не знают, что профессор почил. Обескровленное лицо Снейпа встало перед моими глазами. А я ему даже посочувствовал... Но он оказался таким же козлом, как и Дамблдор. Узнав о моём предназначении, поистерил, подавил на жалость и... смирился с тем, что меня принесут в жертву. Не знаю, что он там блеял про клятвы беречь меня, но судя по тому, что умер он не от нарушения обета, всё это было представлением. Королева драмы, блядь! "Всегда!" Надеюсь, мама, встретив его за гранью, выскажет всё, что думает по поводу моей "защиты". Защищали меня фактически только ради одного единственного момента — подставить чугунный лоб под Аваду. Я всегда буду для него сыном своего отца, а не ребёнком любимой женщины! Слабый, трусливый, озлобленный, несчастный человек! Впрочем, Снейп хотя бы не юродствовал и не имитировал расположение ко мне. Перед мысленным взором встала скорбная рожа Дамблдора: "Гарри, я привязался к тебе. Ты стал мне дорог..." И слезу пустил. Паяц. Рон тоже любил набор своих волшебных шахмат. Их так удобно было использовать. Я ощутил себя не человеком, а предметом. Оружием. — Молодой человек, — вырвал меня из тяжёлых мыслей голос незнакомого волшебника. Судя по старинной одежде, он был одним из самых первых директоров после Основателей. — Да? — устало выдохнул я. — Вспомните про Дары Смерти. — Дары? — растерялся я. — У меня есть только мантия. Да и то, я сомневаюсь в её подлинности... — Вы уверены? Мне было сейчас совсем не до даров! И не до разгадки ребусов! У меня тут жизнь решается! — Что вы ко мне прицепились?! — рявкнул я. — Хотите чтобы я, как мистически настроенный Тёмный Лорд, верил в сказки и пророчества?! Никому это не принесло ничего кроме гор... И вдруг перед глазами всплыла подсмотренная сценка в Визжащей хижине. Волдеморт, убивающий Снейпа по причине владения палочкой, которой он убил Дамблдора... Старшей палочкой... Но... Обезоружил Дамблдора не Снейп, а Драко. Которого обезоружил... я! Да ну, нет. Нет... Херня какая-то. Тем более это же Волдеморт, двинутый на всю голову психопат, поверивший в пророчество, даже не узнав его до конца. Растерявший мозги в попытке обрести бессмертие. Существо с мистическим мышлением, густо замешанным на безумной смеси религии, магии и собственной неадекватности. Нет! Помимо воли я потянулся к карману, вытащил палочку и поднёс к глазам. Тёмное дерево артефакта было идеальным: гладкое, плотное, матово блестящее, без царапин или отпечатков, хоть я и хватался за палочку испачканными сажей и кровью руками. Боярышник, волос единорога, умеренной упругости и средней длины. Удивительно послушная мне. Неужели, по праву победителя? И моя? Палочка, словно услышав мои мысли, потеплела в руках, безмолвно отвечая на вопрос. Я хмыкнул и сунул её назад в карман. Странно, но крайне удачно. И символично. Самый опасный Дар Смерти дался в руки тому, кто его совершенно не желал. С мантией всё понятно, она моя по праву рождения. Камень... Камень убил Дамблдора. Вернее не он, а проклятие на кольце Мраксов, частью которого он являлся. Но именно камень так манил Дамблдора, что он позабыл об элементарной безопасности. Так себе теория, ведь для камня не существовало условий передачи или владения, как для палочки. И важнее, на самом деле, где сам артефакт. Ведь если по легенде палочка, мантия и камень — истинные Дары Смерти, то я смогу с помощью камня призвать того, кто умер! И таким образом получить подтверждение достоверности существования! Был ещё один крошечный момент в копилку реальности даров — могила Игнотуса Певерелла — младшего брата, упомянутого в сказке. Внутри разлилось ликование, принадлежащее Тому, и надежда. Это чувство принадлежало мне. Странная двойственность, но не пугающая сейчас, а радующая. Я кинулся к директорскому столу и начал выворачивать многочисленные ящики на пол. Шансов, что Снейп знал о том, что венчает проклятое кольцо один из Даров Смерти, почти не было. Иначе бы он не преминул побеспокоить маму, я уверен! Но он мог хранить его! Как вещь Дамблдора или как разрушенный сосуд крестража. Как директор хранил дневник. — Что вы ищете? — спросил всё тот же безымянный волшебник. — Кольцо Мраксов, вернее, камень из него! — Камень директор Дамблдор спрятал в снитч накануне своей смерти. Я захлопал глазами, а потом сорвал с шеи мешочек из ишачьей кожи, раскрыл его и вытряхнул содержимое на сиденье стоящего рядом кресла. Осколок зеркала, обломки остролистовой палочки, карта мародёров, мантия, снитч! Да! Покрутив его в руках, я сунул его в рот, зная, что этот мячик помнит первое прикосновение и... ничего не произошло. Блядь... Блядь! "Я открываюсь под конец" подкинул мне воспоминание Том из завещания Дамблдора. Ах, ты, сука! Я вытащил обслюнявленный мячик, слабо трепещущий крылышками, изо рта и шепнул: "Я собираюсь умереть". И он раскрылся! Внутри тускло поблёскивал Воскрешающий камень. Есть! Выковыряв камень, я покрутил его в руках и требовательно посмотрел на мага с портрета: — И что теперь? Как его активировать?! — Вы хотите увидеть кого-то из близких? — мягко спросил тот. — Я хочу проверить, работает ли он! Что это не очередная сказка для глупого мальчика! Маг усмехнулся понимающе. — Положите камень на ладонь, подумайте о том, кого вам нужно призвать и, поверните три раза против часовой стрелки. — А если в другую сторону поверну? — сощурился я. — Это лишь ментальная настройка, думая о близком и сосредоточившись на простых действиях с артефактом, вы прокладываете путь от сердца к сердцу. "Путь от сердца к сердцу"... Так бы сказал Дамблдор, и я бы ему поверил. Раньше. И даже бы пустил слезу. И воодушевился. Сейчас же я не ощущал ничего, кроме горького разочарования. Впрочем, всё же был человек, по которому я до сих пор скорбел и хотел бы его увидеть. Вне зависимости от обстоятельств. Слишком резко он ушёл. Я вздохнул, положил камень на ладонь и подумал о крёстном. Смерть Сириуса буквально разбила мне сердце. Я понимал, что не интересен ему сам по себе, лишь как тень Джеймса, но всё же он подарил мне надежду. Слабую надежду на семью. — Сириус! — выдохнул я и ощутил леденящий холод, растёкшийся по руке. Словно я окунул её в холодную воду. — Гарри! Вскинув глаза, я увидел перед собой бледного, какого-то стёртого Сириуса. Он больше не пылал тем чёрным пламенем, что отличает всех Блэков. Так, тень самого себя... Как в сказке про Дары. Ёбтвоюмать! Они настоящие! Сглотнув, я поймал отрешённый взгляд выцветших глаз. Мне так нужна была поддержка, что я, вдруг растеряв всю свою злость, весь свой запал, выдохнул жалобно: — Сири... Сири, они посылают меня на смерть! — Умирать не больно, щеночек, — улыбнулся крёстный. И эта улыбка ударила меня наотмашь, не хуже полновесной пощёчины, отрезвляя. Это сложение губ было безмятежным, просветлённым, безликим. Безэмоциональным. Словно человек, растянувший губы в привычном социальном мимическом жесте приязни, сошёл с ума, и там, в его внутреннем искажённом мире, безопасно и хорошо настолько, что можно наплевать на мир внешний. И вообще на всех наплевать. Так улыбались сектанты, что ходили иногда по Литтл-Уингингу, стучались в дома и спрашивали, хотим ли мы пустить Иисуса в наш дом. Дядя однажды сказал, что Иисус пусть заходит, а они чтобы шли нахуй. После этого они дом номер четыре обходили стороной. — Причём тут боль?! Да и после Круцио я не боюсь её! Ты понимаешь, меня предали! Все, в кого я верил! И все бросили. Абсолютно все! — закричал я, сорвавшись. Шрам кольнуло, а после он запылал. Я прижал к нему свободную ладонь и понял, что не все. Меня не бросил Том. И её величество Смерть, одарившая меня сверх меры. — Я знаю, ты смелый. И исполнишь свою миссию! — сказал Сириус, всё так же улыбаясь. И я всё понял. Повернул раскрытую ладонь, и камень упал с неё с глухим стуком. Сириус пропал. Опустошённый, я стоял, прижимая руку к шраму. Он больше не горел, лишь покалывал, как отсиженное место, в которое возобновился ток крови. — Теперь вам не страшна смерть. Дары дались тому, кто их достоин. Голос неизвестного мага вывел меня из ступора. — И в чём же суть? — устало спросил я. Я ощущал себя выпотрошенным, выгоревшим, опустошённым. — В отсутствии необходимости. Ты ведь не искал их, не хотел, мальчик? Я действительно ни в сказку про дары не верил, ни сами они мне не были нужны. Да и нахрен они мне сдались?! Кроме мантии отца. Но она была скорее памятью, единственным материальным свидетельством о том, что у меня когда-то была семья, род. — Нет, не хотел. Всё, что я хотел, это чтобы меня любили. Просто так. Маг посмотрел на меня с сочувствием. — Я всего лишь портрет. Тень того, кто жил когда-то. Но я скажу тебе то, что ты, возможно, не осознаёшь: очень важно уметь любить себя самого. А остальные подтянутся. Я горько хмыкнул. Когда тебя бесконечно обесценивают, где взять ресурсы на любовь и уважение к самому себе? — И, кстати, ты ведь помнишь, что мантия может тебя укрыть от самой Смерти? — сказал волшебник. Сморгнув, я задумался. Раз сказка про Дары Смерти оказалась не сказкой... Заметив боковым зрением движение, я кинул злой взгляд на чутко прислушивающегося к нашему разговору Дамблдора. Тот, пойманный на горячем, прятаться не стал, наоборот, выступил на передний план и сложил руки домиком. Козлина! Как же "вовремя" директор "одолжил" мантию у отца. Как раз самое идеальное время выбрал, когда семья скрывалась от маньяка. А ведь мы с мамой могли скрыться под ней от Волдеморта... Ненависть вскипела во мне, заставляя волосы встать дыбом, кончики пальцев закололо от взбунтовавшейся магии. Кто из великих магов — Волдеморт или Дамблдор — был моим врагом в итоге? Тот, кто вышел на ристалище с открытым забралом, или тот, что ударил в спину? Выкинутые из ящика вещи задрожали в преддверии магического выброса. — Крайне неосмотрительно расходовать силу перед последним рывком! — рявкнул Найджелус Блэк. — Или ты так пал духом из-за моего неадекватного потомка, Поттер?! Плюнь! Сириус был конченым человеком! Вместо того, чтобы защищать тебя и свой род, пил, бузил и бредил "героическим" прошлым! Лучше подумай о том, что только что узнал про Дары, мальчик! Плюнь! Легко говорить это, когда ты умер двести с хреном лет назад! Я хотел крови! Я хотел мести. Я хотел разнести тут всё к чертям! Буквально всё! Камня на камне не оставить! Но... В словах Блэка было рациональное зерно. Если я хочу не просто выжить, но и жить, то вначале надо решить одну "маленькую" проблемку. Да, Том? Магия осела, успокоилась, свернулась послушной кошкой, больше не напоминая напружинившегося перед прыжком льва. Замерла. Затаилась. Я впервые обратился к крестражу без внутренних противоречий, принимая его и понимая. В голове раздался тихий смешок. Прикрыв глаза, я сосредоточился. Оставлю сантименты на будущее, если оно у меня будет. Сейчас самое главное — себе это будущее обеспечить. Мантия, палочка, палочка, мантия... Камень не в счёт, он бесполезен... План созрел и выстроился помимо меня. Кажется, мы с крестражем образовали вполне успешный, крайне жизнеспособный симбиоз. Стоило бы прислушаться к нему раньше. Глядишь, уже бы проматывал огромное состояние двух родов на тёплых островах, а не вот это вот всё! От шрама разошлась волна удовольствия. Том был со мной совершенно согласен! Прибрав свои богатства с кресла, в том числе и злополучный камень подняв, я плюхнулся на сиденье, пододвинулся к столу и принялся писать письмо. Если мне не повезёт и я погибну — письмо обеспечит "весёлое" посмертие Дамблдору. Если я выживу — уничтожением репутации Великого Светлого займусь лично. Скиттер будет в восторге! Я закончил письмо словами: "В моей смерти прошу винить Альбуса Дамблдора!", поставил дату, подпись и запечатал его своей магией. По магическому оттиску будет понятно, что его написал именно я. Положив письмо на видное место и придавив его чернильницей, я собрался внутренне и двинулся к выходу. Когда решение принято — нет смысла медлить! Почти выбежав из разорённого кабинета, в дверях остановился, развернулся и спросил у портрета неизвестного мага: — Простите, кто вы? Тот улыбнулся неуловимо знакомо: — Люциан Певерелл, ваш очень далёкий родственник. Я вгляделся в портрет. Ну да... Фамильная линия челюсти, карие глаза отца, буйная поттеровская шевелюра. Можно было и не тревожить Сириуса, не разбивать очередную грёзу, просто спросить имя. Но впечатляет нас и учит только негативный опыт, да? — Спасибо! Коротко поклонившись портрету, я выскочил за двери, накидывая на ходу мантию. Время поджимало. Но сюда я ещё вернусь и закрою некоторые вопросы. *** Дойдя до поляны под мантией незамеченным, я остановился на краю, опасаясь возможных оповещающих чар, и осмотрелся. Пожиратели образовали почтительный полукруг, внутри которого застыл Волдеморт. Костёр сюрреалистично подсвечивал монументальный силуэт Тёмного Лорда. Так выглядит змея, принявшая оборонительную позу. Он ждал. Напряжённо и терпеливо. И даже не догадывался, что я его крестраж. Удивительное сочетание сумасшедшей силы, запредельного опыта, огромного массива знаний и совершеннейшей слепоты. Не распознал в Снейпе предателя, во мне — кусочек своей души, в Дамблдоре — тьмы ещё более страшной, что есть в нём. Или же альтер-эго Тёмного Лорда было так велико, что туманило мозг самоуверенностью, делая его неосмотрительным, глупым, недальновидным? В голове вновь раздался тихий смешок. Том насмехался над своей старшей версией. Почему я раньше не осознавал присутствия Тома? Наверное, потому что не был к этому морально готов. Выстрелила ветка в костре, рассыпая искры и вырывая меня из рассуждений. Я сосредоточился на диспозиции. Не считая выставленных по периметру постовых, основные силы стоят позади Волдеморта. Шагах в тридцати. Рядом с "повелителем" нервно ошивалась лишь безумная Лестрейндж. Нагайна в защитной сфере парила невдалеке. А это кто правее, на границе тьмы и света... О, Хагрид! Как удачно! Обойдя поляну по кругу, я подошёл к дереву, к которому был прикован цепями полувеликан, и прошептал: — Хагрид, это я, Гарри, не дёргайся! Естественно, лесник крупно дрогнул всем телом. Но, слава всем богам, ни звука не произнёс. — Я разрушу сейчас оковы, и когда начнётся заварушка, постарайся нейтрализовать Лестрейндж или кого-то из внутреннего круга. Я один не справлюсь. Мне нужен был отвлекающий фактор, а не заметить сорвавшегося с цепи Хагрида очень трудно. — Кивни, если понял. Хагрид дёрнул головой и засопел. А после буркнул: — Беги! Прячься! — и закашлялся, маскируя сказанное. У меня на душе стало тепло. Иногда, чтобы быть человеком, не нужны ни интеллект, ни сила магии. Достаточно любви. Погладив полувеликана по заведённой за ствол руке, я осторожно повредил оковы и пошёл разыгрывать придуманную партию. На границе света, что очертил оранжевым кругом разожжённый костёр, я снял мантию и выступил из темноты, демонстрируя пустые руки, чтобы меня с перепугу не убили шальным проклятьем. Дружный "ах" заставил Волдеморта вскинуть голову. Тёмный самодовольно улыбнулся. — Мальчик-который-выжил пришёл умереть! — сладострастно выдохнул он. Псих! Но ещё хуже — хитровыебанный Тёмный, обманувший саму Смерть, тоже оказался падок на пропаганду Дамблдора. И ведь она работала даже сейчас, когда сам директор год как почил в бозе. Я, несмотря на внутренний крик, молчал. Возможно, это последние мгновения моей жизни и тратить её на болтовню с Тёмным Лордом я не собирался. Волдеморт понял, что поддерживать диалог я не намерен, вскинул палочку и страстно выкрикнул: — Авада Кедавра! Время замедлилось, как бывало всегда, когда Смерть смотрела мне в лицо. Я дёрнул из кармана скользкую ткань Дара и мгновенно поднял перед собой, прикрываясь ей от зелёного смертоносного луча. Луч отразился от мантии, как от зеркала, и бумерангом вернулся тому, кто его послал. Лицо Волдеморта, подсвеченное зелёным, комично вытянулось, и на нём разлилось такое разочарование, что мне на миг стало его жалко. Не монстра, что убивал без разбора. А отвергаемого обоими мирами сироту Тома Реддла. Осталось ли в этом убогом существе что-то от того красивого, амбициозного мальчика, что я видел в воспоминаниях Дамблдора? Вряд ли. Не удивлюсь, что самым человечным окажется крестраж, который жил во мне. Волдеморт раскинул руки, замер, а после опрокинулся на спину и, судя по тому, как он рухнул, он был уже мёртв. При соприкосновении с землёй от его тела разошлась мощная волна силы, сшибая с ног последователей, как кегли. Тех, что стояли в первых рядах, даже протащило по земле. Устояли только я и Хагрид. Змея, лишённая защитного кокона, грузно шлёпнулась на землю. Время вернулось к нормальному течению. Короткий миг над поляной царила оглушительная тишина. Но вот Хагрид взревел, разорвал держащиеся на честном слове оковы одним рывком, подбежал, громко топая, к застывшей Лестрейндж, в ужасе глядящей на крах её кумира с земли. И ударом огромной ступни размозжил ей голову. Оу! Это было впечатляюще! Голова Беллатрикс лопнула с омерзительным звуком, словно гнилая тыква, брызнув в стороны красным. На поляне поднялась паника: вой, крики ужаса, звуки рвоты, хлопки аппарации. Самые сообразительные трансгрессировали прямо с земли, катнувшись, не тратя драгоценные секунды на то, чтобы подняться. Я тоже время тратить не стал: достав из кармана осколок связного зеркала, полоснул себя по руке, смочил обильно острый край собственной кровью и, подойдя к оглушённой змее, воткнул осколок в её голову, пробивая череп с тошнотворным хрустом. Яда василиска в моей крови должно хватить на уничтожение крестража. Это был самый слабый момент моего плана: ведь во мне крестраж выжил! Но чёрный дым, разошедшийся от тела рептилии, пыхнул смрадным душком, показывая, что не все крестражи одинаково виктимны . Никто бесславной гибели Нагайны не заметил, так как бывшие соратники и сторонники Тёмного Лорда в панике покидали поляну. Кто-то аппарировал, кто-то бежал вглубь леса, кто-то отбивался от Хагрида, который уничтожал Пожирателей голыми руками. Единственная пара магов устремилась в сторону школы — Малфои спешили спасать своего сына. Я накинул мантию, чтобы не попасть под луч случайного проклятия, и встал у дерева, где недавно был привязан Хагрид. Отличный наблюдательный пункт. Буквально через пять минут поляна опустела. На ней остались мы с Рубеусом, труп змеи и тела поверженных пожирателей. И костёр, освещающий всё зловещими багровыми сполохами. Сюр! Я снял мантию, засучил рукава и взмахнул рукой: — Акцио палочки! Ко мне устремилась целая стайка артефактов и с деревянным перестуком упала у ног. Я поворошил палочки ногой. Неплохо. Их было не менее трёх дюжин. Вскинул взгляд. Хагрид стоял посреди поляны, опустив окровавленные руки, и смотрел на них, сжимая и разжимая ладони. — Хагрид, не хочешь выбрать себе палочку? Лесник перевёл на меня пустой взгляд чёрных глаз. — Гарри... Я... — он поднял ладони, вновь сжал и разжал пальцы. Покатые сильные плечи задрожали. Лесник плакал. Я обратился к Хагриду: — Хагрид, это — война. У тебя не было другого выхода. — Правда? — от простодушной надежды в голосе лесника мне стало нехорошо. — Конечно! — убедительно соврал я. — И ты заслужил все эти палочки по праву победителя. Хагрид подошёл ко мне, переступил через палочки и крепко обнял. От него веяло жаром разогретого тела, пахло потом, гарью и кровью. — Я рад, что ты жив, — хрипло пробубнил он мне в макушку. — Я тоже очень этому рад! А после Рубеус с благоговением выбирал себе палочку. Остальные я набил в мешочек из ишачьей кожи. Они ещё мне пригодятся. К замку мы шли, цепляясь друг за друга, и пошатываясь, как пьяные. Хагрид периодически срывался, плакал, причитал и пытался вытереть руки о свою кротовую шубу, сильно потрёпанную, местами подожжённую, всю в прорехах от проклятий. Оказывается, когда его пленили, ебанутая Лестрейндж развлекалась тем, что кидала в него файерболы и Секо. Я же пёр к замку с определённой целью, хоть и устал ужасно. И морально, и физически. Хорошо, что внутри плескалась магия: та волна, разошедшаяся от Волдеморта, была впитана мной целиком. Вернее не мной, а Томом. Он, не гнушаясь и отринув моральную сторону вопроса, забрал то, что принадлежало ему по праву: кровному, наследственному или ещё какому, не суть. Важно, что я-мы теперь был буквально полон магией, как перекачанный гелием воздушный шарик, и разве что не поскрипывал от внутреннего распирающего давления. У входа в замок, на ступенях, Хагрид увидел Грохха и с горестным воем припал к неподвижной могучей груди великана. Его брат был мёртв. Я похлопал лесника по плечу утешающе и поковылял дальше. В Большой зал. Честно, я не хотел туда идти, но надо было сообщить, что Волдеморт повержен, армия его бежала и всё закончено. Эту страницу жизни я обязан был перевернуть. Стоило мне войти в зал, как высокие своды разорвал громкий вопль. — Гарри! — меня чуть не сбил с ног пушистый вихрь и Гермиона утопила меня в облаке своих волос. — Гарри... Я обнял её и вздохнул. Кажется, я покривил душой, когда скорбел о своей ненужности и одиночестве. Гермиона всегда поддерживала меня. Но она верила в Дамблдора не менее истово, чем я недавно, и... я не буду тем, кто попытается её переубедить. Увы, время нашей дружбы истекло. Слишком я изменился за последние несколько часов. Объятия подруги сменились объятиями Рона. Рыжий плакал, не скрывая слёз. — Фред, Гарри. Его больше нет! Мозг отказывался воспринимать информацию о смерти одного из близнецов. Это казалось чем-то противоестественным. Ненормальным. Я смотрел из-за широкого плеча Рона на потухшего Джорджа, который странно оглядывался, будто ища кого-то. И когда до меня дошло кого, у меня лопнуло что-то в сердце. Осторожно отстранив рыдающего Рона, я сделал шаг назад, ещё, ещё и понял, что если я сейчас не уйду, то начну орать и не остановлюсь. Да, Волдеморта надо было убрать. Но, сука, не руками детей! Не нашими руками! Не должны умирать те, кому едва исполнилось двадцать! Мы же даже жить не начали! Развернувшись, я стремительно пошёл к выходу и сразу за дверями наткнулся на Малфоев, обнимающих Драко с двух сторон. К ним прибились Паркинсон, Забини и Гойл. Хоть что-то нормальное в этом безумии... Люциус, увидев меня, резко развернулся, загораживая собой семью и слизеринцев. Вот так я хотел, чтобы меня любили! Не рассуждая, не анализируя. Я показал пустые руки, потом медленно потянулся к мешочку на шее, засунул в него руку и достал наугад горсть палочек. Протянул их Малфою со словами: — На вашем месте я бы не терял времени. Глаза Люциуса вспыхнули серебром, он схватил палочки, кивнул мне и метнулся к семье и друзьям Драко. Я не успел свернуть в коридор, ведущий к директорской башне, как услышал за спиной хлопки аппарации. Надеюсь, Гойла, Забини и Паркинсон они прихватят с собой. Когда эйфория от победы пройдёт, кары им от победителей не избежать. Себя я к победителям не причислял. То, что я, фактически, прикончил Волдеморта, не дало мне ощущение победы. Он угрожал — я защищался. Но победитель? Нет, увольте! Нет достоинства в том, где взрослые сражаются против школьников, а не против авроров. Нет доблести там, где окрестности замка усеяны трупами людей и других разумных. Нет победы там, где родители вынуждены хоронить своих детей. Мы все проиграли. Истинным победителем Волдеморта мог стать Дамблдор, равный ему по силе, знаниям и беспринципности. И это была бы чистая честная победа. Как когда-то давно, в поединке с глазу на глаз, Дамблдор победил Грин-де-Вальда. Что стало с Великим Светлым за эти пятьдесят лет? Власть вскружила голову и он потерял ощущение реальности, как и Тёмный? Или тоже верил в пророчество? Возомнил себя творцом? Впрочем, зачем гадать, сейчас мы всё узнаем. До кабинета директора я дошёл без препятствий. В этой части замка боёв почти не было. И людей, соответственно тоже. Первым делом я подошёл к портрету Люциана Певерелла и поблагодарил за совет. После моей благодарности удостоился Найджелус Блэк. Он посоветовал мне не тянуть с принятием рода, даже дал короткую ёмкую инструкцию, как сделать это с помощью родового алтаря и Кричера. Я мало что запомнил, но Том точно ничего не упустил из сказанного. После я забрал воспоминания из Омута Памяти, слишком много личного там было. Оправдывать Снейпа посмертно я не собирался, но вдруг пригодятся. Прибрал письмо в карман, позже отправлю Скиттер. А может вообще, интервью ей дам. Побродил по кабинету, приводя его в порядок. И, уничтожив все следы своего здесь присутствия, обратил взор на наблюдающие за мной портреты. Ледяная улыбка помимо воли растянула мои губы. Это не вся месть, но наглядная её часть, должная удовлетворить меня, утолить слегка жажду отомщения. Я подошёл к портрету напряжённо наблюдающего за мной Дамблдора и спросил: — Скажите, зачем всё это было? Старик сощурился, впиваясь взглядом в мой шрам. А-ха, значит, с локализацией крестража я угадал. — Твой шрам, Гарри. Он... — Крестраж всё ещё со мной, — подтвердил я. — Но, Гарри, Волдеморта ведь могут возродить?! Ты обяз... — искренне возмутился директор. Так искренне, будто час назад я не послал его нахрен, обозвав пидарасом. — Кто? — перебил Дамблдора я. Портрет сморгнул. — Кто может его возродить, если о самом крестраже знаю только я и вы? — конкретизировал я свой вопрос во избежание манипуляций. Директор сжал губы. — Нечего возразить? Зачем вам нужна была моя смерть? Глаза Дамблдора сверкнули, ноздри раздулись. Он опёрся на раму и прошипел: — Потому что не может быть в мире силы без противодействия! Я уравновешивал Тома, он — меня! Когда меня не стало, ты вступил в противостояние. — Тогда почему я должен был умереть? — Ты, как крестраж, мог объединиться с Волдемортом! Поэтому единственным способом удержать равновесие была смерть вас обоих от руки друг друга! Вот почему мне не сообщили, что я крестраж, до самого последнего момента. И вот почему Дамблдор так тщательно сводил нас друг с другом. Но одна мысль особенно поразила меня. — Я так понимаю, что на дом родителей Петтигрю навёл Волдеморта не по его приказу, а по вашему? Поэтому вы забрали мантию у отца? Чтобы мама не смогла меня под ней укрыть? Но светленькая Лили подложила вам свинью в виде кровавого ритуала жертвы, защитив меня. Упс! Директор окатил меня настолько ненавидящим взглядом, что мне даже слов подтверждения от него не было нужно. Час назад я бы орал и плакал. Сейчас же только хмыкнул. А ведь старый козёл оказался в некоторой степени прав в своих опасениях — с Томом Реддлом я таки объединился. Но не с безумной его частью, для любого союза не годной. А с той, что много лет была моим альтер-эго. И будь я менее травмирован, возможно, я бы раньше ощутил в себе Тома и принял бы его, как неотъемлемую часть себя. Изнутри полыхнуло довольством. Директора, внимательно наблюдающие за нашим диалогом, зашумели. Блэк так и вовсе выматерился как сапожник. Я снял со стены портрет Дамблдора, прислонил к креслу, расстегнул ширинку и от души обоссал. Дамблдор , глаза которого увеличились втрое, когда я взялся рукой за молнию джинсов, вначале замер шокировано, а после уворачивался, морщился, прикрывался руками, но покинуть портрет не мог. Он же не чистокровка, чтобы иметь несколько полотен, вроде Блэка или Певерелла. Облегчившись, я привёл одежду в порядок и полюбовался на пышущего бешенством директора. Да, это было по-мальчишески. Но как ещё можно унизить портрет? Обозвать? Побить раму? Порезать полотно? Повесить напротив входа в туалет в пабе в Ирландии в день святого Патрика? После я окружил портрет щитом, и сжёг Адским пламенем. Дамблдор визжал, как свинья, и метался внутри полотна. Я слушал эти прекрасные звуки, буквально впитывал их, с мечтательной улыбкой на лице. Портреты директоров зашумели, кто-то заплакал, кто-то закричал, кто-то захохотал, Блэк так и вовсе зааплодировал. Только Снейп никак не отреагировал. Его портрет не ожил. И над этим стоило поразмыслить. Когда от артефакта осталось только чёрное масляное пятно, я снял щит, очистил сажу Эванеско, и обратился к шокированным директорам: — Или Обет о молчании, или отказавшихся постигнет та же участь. Все согласились на обет. Найджелус Блэк первым, попутно напомнив мне, что для его закрепления я могу призвать Кричера. Что я и сделал. Домовик, появившись передо мной, больше не кривил своё рыльце. Напротив, он поклонился мне чуть не до пола, подметя его огромными ушами, и проскрипев: — Хозяин Гарри, наследник древнейшего и благороднейшего дома Блэк! Верный Кричер рад видеть вас в добром здравии и на пике силы. Том внутри меня был доволен поведением домовика. Я же был просто рад, что мне больше не будут подсыпать в еду червей и не подарят заплесневелые носки на Рождество. Находиться в собственном доме в состоянии конфронтации с домовиком я не желал. Я, опираясь на подсказки Найджелуса, опутал портреты чарами Обета, и с чувством глубокого удовлетворения покинул директорскую башню. Оставив там все долги, иллюзии и обязанности. Но домой я не пошёл. Надо было прояснить один момент. Под мантией я незамеченным дошёл до Визжащей хижины, вернее до того места, на котором она когда-то стояла. Остывающее пепелище украшало теперь место на отшибе Хогсмида. Что ж, отличная попытка замести следы. Я поднял чарами пласт земли, обнажая подземный ход, и спустился в него. Снейп нашёлся в корнях Дракучей Ивы, не дополз до выхода буквально пару ярдов. А может, он и не собирался выползать из норы, пока всё не утихнет. Некоторое время я стоял над бледным, как смерть, телом. Зельевар, приняв антидот, был без сознания, но совершенно определённо жив. — Как тебе этот экземпляр в качестве аватара, Том? Том не ответил — для диалога нам требовалось зеркало — но я ощутил интерес и воодушевление. Этого мне было достаточно. — Ритуалом будешь сам руководить. С меня тело и доставка на Гриммо. Кричер! Вот теперь действительно всё. Я тут закончил! Меня ждали: горячая ванна, плотный ужин, чистая постель. Обыкновенные, но такие бесценные в случае отсутствия возможности вещи. После — ритуалы приручения магического дома, из которого я планировал сделать гнездо, ритуал возрождения крестража. Позже — развенчание мифа под названием "Великий Светлый Маг — Альбус Дамблдор", что не исключало временной эмиграции. Возможно, нам придётся лет десять провести вне Британии. Но я пока не решил. К мысли об эмиграции меня склоняла и моя резко увеличившаяся сила. То, как я сейчас творил магию — словно дышал — невозможно не заметить. И, кстати, палочка удивительно хорошо меня слушалась после того, как я осознал её статус. А может, море магии, и собственной, и заёмной, бьющееся во мне, благотворно влияло на работу артефакта. Ах, да! Были же ещё Дары Смерти. Я так много потерял и одновременно нашёл. Передо мной открывался веер возможностей. Впервые. Не узкий коридор, которым меня целенаправленно гнали на убой, а множество дорог, множество выборов, множество свобод. Это кружило голову. Впервые неопределённость, зыбкость будущего меня не пугала. Да это и не важно. Важно, что у меня теперь есть будущее. Вполне воодушевляющее и даже не одинокое. А с крестражем я договорюсь! Да, Томми?