Murder Song

Холодно. Липкая влажность острым контуром лижет колени. Кожа щетинится мурашками. Тупая боль в затылке. Как же холодно… Сомкнутые веки срослись ворсинками смерзшихся ресниц. Потребуется слишком много усилий, чтобы распороть эти стежки. Но сухой щелчок, словно холостой выстрел из пистолета, выводит меня из состояния крепко стиснувшего голову коматоза. Вошедшую фигуру озаряет холодный свет, босые ноги оставляют на кафеле запотевшие следы. Фигура подходит ближе, медленно приземляется на колени возле ванной. Зелёные глаза дышат утром, свежими весенними почками и запахом освежающего дождя. Им определённо не место здесь. И всё же он здесь. Приземляется на колени возле чугунного саркофага, зажав ладонью рот. Смотрит внимательно. Свежую зелень глаз пронзает ранняя апрельская гроза. Я вижу, как ему больно. Но не могу помочь. Он ничего не говорит, просто отнимает руку от лица и перемещает на моё истерзанное запястье. Тонкие струйки всё ещё стекают по снежно-розовой коже. Я смотрю с удивлением, но память немилосердно достраивает утраченные фрагменты, кое-что всё-таки приберегая для себя – видимо, чтобы ударить в последний момент побольнее. Не помню ту секунду, когда лезвие рассекало плоть. Не помню, как наружу прорывались первые капли крови. Не помню, как теряла сознание. Но помню, как стало хорошо, когда я его, наконец, потеряла. Тонкие, загрубевшие пальцы бережно касаются затопленных алым каналов. Вздрагиваю. Кажется, от боли. Или от того, что руки его так контрастно теплы в сравнении с моими. Апрельская гроза в его глазах раскалывается яркой вспышкой молнии, за которой попятам несётся жаждущий жизни гром. Но дождь не торопится следовать за ними. Пока – только тревога, обжигающая боль и молчаливый ужас. Сильные ладони сжимают запястье. Я вздрагиваю, поджимая к груди колени. Их тут же опаляет холодом – всё же вода, согретая теплом пролитой крови, была чуть теплее воздуха. Я качаю головой. Медленно, слишком медленно. Он следит за движением моего подбородка, отпускает запястье и берёт в ладони моё лицо. Теплые. Утопаю в них, как в одеяле. Влажная футболка, липнущая к телу, не может скрыть устало пульсирующее сердце. «Пожалуйста…», – шепчу я одними губами. Он знает, чего я хочу, и начинает качать головой, едва звук срывается с моих уст, но, запнувшись, делает пару движений, прижатый ледяным дыханием моего спокойствия. На сколько тонов яркости нужно было снизиться, чтобы обрести это равновесие решимости? Давно ли в душе и руках металась истерика, нанося удар за ударом? Давно ли последние минуты казались вечностью? Теперь их хотелось продлить. Чуть яснее запечатлеть на двухкамерных скрижалях его образ, его улыбку, его заботливый взгляд. Чтобы потом перечеркнуть последним финальным штрихом. Жестоко – просить. Жестоко и больно. Но он тоже это заслужил. Заслужил освободиться. Как и я. Со дна чугунного саркофага поднимается рука. Пальцы напряженно сжимают лезвие. Доверчиво протягивают его в сторону теплых, дрожащих рук. Он берёт его, рассматривает с ужасом и снова мотает головой. Воздух наполняется дыханием первого весеннего дождя. Я останавливаю его тихим голосом, повторяя: «Пожалуйста… Я не смогла закончить». За первой следует вторая. Слёзы одна за другой катятся из его сияющих зеленью глаз. Мне так хочется его обнять, так хочется заверить, что завтра всё будет по-другому, вот только он мне не поверит. И потому я улыбаюсь, вкладывая в эту улыбку всю свою нежность. «Прости меня», – снова шепчут губы. «Давай просто прекратим это. Я больше не хочу тебя мучить»… Он всё понимает. Понимает, что тоже хочет мне помочь. Понимает, что это – акт милосердия. Понимает, что надежды нет. Но принять это понимание – невыносимо. И всё же он кивает, смахивая непрерывно катящиеся слёзы. Я вкладываю в его ладони оставшееся целым запястье. Тихонько глажу большим пальцем кожу его рук. Как жаль, что я не умею жить. Слишком жаль… Он сжимает мою руку, целует полупрозрачную вену, затапливая пульсирующие сосуды теплом своего дыхание, а затем одним коротким, глубоким движением рассекает плоть. Я вздрагиваю, сильно, поражённая ударом тока. Он не выпускает руку. Смотрит, как из разверзшейся пропасти толчками выходит полуостывшая лава. Смотрит минуту, пропуская сквозь пальцы алые потоки, а затем отпускает мою руку в остывшую воду. Совсем не больно. Скорее, тягуче, выжигающе страшно. И, словно уловив перемену в моих глазах, он поднимается, садится на краешек ванной и обнимает меня за дрожащие плечи. Шепчет, что всё будет хорошо. Я верю ему. Смотрю, как жилка на его шее болезненно бьётся и, убаюканная этим ритмом, погружаюсь в короткий сон. Размыкаю веки, больше не чувствуя кожей его влажного дыхания и тёплых рук. Рядом никого нет. Только пространство вокруг меня заполняется алым, а рука всё ещё сжимает острый предмет. Смотрю в сторону двери – она привычно заперта. На кафеле нет влажных следов босых ног. Перепонки затапливает густой шуршащий гул. Иначе и быть не могло. Жестокий мозг напоследок развёл воды красного моря, позволяя перейти на другой берег по ровному дну ясного, очищенного от бреда, сознания. «Спасибо», – шепчу я своим рукам и мыслям, ненавидя и прощая за всё, что было и чего не было. Напоследок приходят слёзы. Едва появившись на свет, скатываются, лениво щекочут щёки. Солёные капли красного моря, возвращающегося в свои границы. Я перешла на другой берег. Мне больше не больно. *** Приоткрытая дверь впустила в серые стены лёгкий освежающий ветерок начала мая. Прокравшись вдоль слепых окон, сквозняк потеребил разбросанные по стону документы, поигрался с веточкой ландышей, сорванной кем-то пару дней назад и успевшей завянуть, поникнув сморщившимися белыми колокольчиками. Наконец, добрался до плохо закреплённой странички, привязанной грубой бечёвкой. Если бы весенний сквозняк, пытливый и радостный, умел читать, он бы непременно прочитал то, что на ней было написано. Впрочем, вряд ли его заинтересует прочитанное. Как и не интересует никого. «Время смерти: 9:07. Причина: острая кровопотеря вследствие нанесения множественных резаных ран в области запястий. Признаков борьбы нет. Умершая совершила акт самоубийства добровольно и без посторонней помощи, о чём свидетельствует характер повреждений и отсутствие других отпечатков пальцев в квартире» «Дата выдачи: невостребован. По истечение установленного срока хранения в 30 суток и отсутствию заявлений от заинтересованных лиц тело подлежит передаче для погребения за счёт муниципального бюджета»