Часть 1

Карликовые здания и лысые деревья в середине апреля, давно посеревшие, едва ползущие автобусы-гусеницы на пустынной дороге. Мой автобус едет слишком быстро, я мечтаю, чтобы он остановился, сломался и загорелся, пока я внутри, умоляю судьбу, чтобы у меня не получилось доехать до работы любой ценой. Приходит в голову, что судьба может забрать моего отца взамен на это, убить моего любимого хомячка и заставить расплатиться за нескромные желания. Разбить голову об стену хочется только сильнее. Чтобы исчезнуть, надо приложить усилие. Мне нужно уволиться. Мне не нужны деньги, не нужен опыт работы кассиром (это даже звучит смешно). Меня держит цепями чувство долга и бесхарактерность, страх перед тем, чтобы сказать начальству, понимающему, доброму, идущему навстречу, что я не могу. Меня останавливает гордость, не дающая признать, что все вокруг были правы, что я ни на что не способен, что в конечном итоге сам создаю себе проблемы. Я жалкий нытик на велосипеде, из колес которого торчит сотня палок. Остановка. До магазина, ящиков с пивом и кассы пятьсот метров. Вместе с автобусом встает и мое сердце. *** Я не помню, как возвращаюсь домой после очередной двенадцатичасовой смены, третей подряд. Мать орет по телефону на очередного "кого-то", отец уехал далеко, уже не помню, куда на этот раз. Пока мои друзья ходят на концерты, гуляют по столице, вкусно едят, я валяюсь на раскладушке в своей каморке в родительском доме, пью купленный на зарплату кассира ликер и смотрю в потолок, пока горячая желчь не прожжет пищевод. Этанол заставляет забыть все, что я знаю о его химических свойствах, выступает растворителем для бардака из несвязанных знаний в моей воспаленной голове. Ничего этого нет. Я не знаю ничего, кроме того, как пройти до ближайшего туалета, и кодов на фрукты-овощи. Я стою меньше, чем килограмм этих гребаных бананов. 20965. Я роняю ящик молока, оно все разливается, обычно добрая и забавная заведующая хватает меня за волосы, как котенка. Я просыпаюсь. Делаю еще глоток ликера, запиваю им антипсихотики, пью еще. Голова болит меньше, по телу растекается тяжесть, жар охватывает больное колено. Мне лучше, раз я смеюсь над тем, что монахи стоят на коленях меньше меня. Я сижу на кассе. Мужчина приносит мне ракушки и сырых раков, очевидно, нашел их в море. Он кричит на меня за то, что я медлю. Из кассы начинает идти дым. Все горит. Склад горит. Это моя вина. Почему-то все в этом уверены, я отпираюсь, пытаюсь себя защитить, но все они относятся ко мне снисходительно, все они меня жалеют, все они меня терпеть не могут, это все ложь, мне очень плохо, мне очень плохо. но за это плохо мне платят, грех жаловаться, да? да? да. Это был сон. Я на это очень надеюсь. Мое тело не мое. Мне нужно уволиться. Я себя зарежу, если не уволюсь. Я начну нарезать себя на куски, если не уволюсь. Хочу отрезать от себя грудь, хочу порвать голосовые связки, стать немым. Они жалеют меня, пока я девушка. Пока я девушка, пока я напоминаю им их самих или их дочерей, пока я маленький несмышленый ребенок, которого они видят за искренней попыткой тягать ящики по двадцать килограмм. Ребенок старается. Ребенок смешной и ни на что не способен. Зачем-то я существую. Иначе это не объяснить. Все в мире существует по принципу наименьшей энергии, не могла вселенная так на меня потратиться. Значит, я существую зачем-то, исходя из законов физики. Вот только как же плохо все время быть фтором, постоянно брать, брать, брать, взрываться и отравлять, я не могу жить, я не могу просто жить. Хочу быть аргоном. Надо выпить еще. Я слишком много думаю. Завтра у меня опять не хватит смелости.