Глава 19. Нельзя

С утра Амина ходила по дому словно прибитая. Она проснулась рано, но так и не поняла, выспалась ли. Она долго лежала, прислушиваясь к дому и только потом заставила себя встать. Она двигалась неспешно. Платье надевала дважды, сначала как-то криво, потом вдруг поняла, что застыла посреди комнаты, глядя в никуда. Руки сами находили работу: поправить платок, разгладить складку на подушке, поставить чашку ровнее. Но всё это было как-то мимо, будто тело выполняло привычные действия отдельно от мыслей. Она ловила себя на том, что избегает определённых мест в доме: дивана, где сидела, коридора, по которому убегала, дверного проёма, где могла бы снова столкнуться с его взглядом. Не потому что боялась, скорее потому, что не знала, как смотреть в ответ. Она пила чай, но не чувствовала вкуса. Смотрела в окно, где солнце уже уверенно стояло над двором, и думала о том, что мир снаружи живёт как обычно: люди идут, день начинается, всё идёт своим чередом. А внутри у неё слишком много всего сразу. Благодарность накатывала волной и тут же сменялась стыдом; радость оттого, что она дома, жила рядом с тонким, щемящим ощущением, что она вчера позволила себе слишком многое, даже если это «многое» было всего лишь взглядом, дыханием, близостью. Она слышала шаги и каждый раз невольно замирала, прежде чем осознать, кто это. Сердце на мгновение ускорялось, а потом снова опускалось в ровный, усталый ритм. Она не искала встречи и не избегала её сознательно. Она поняла, что не сломана, не напугана и не потеряна, а просто растеряна, как человек, который внезапно увидел себя иначе и ещё не знает, как с этим быть. Она старательно придумывала себе занятия, одно за другим. Любая мелочь годилась, лишь бы не идти туда, где могла столкнуться с Серёжей. Она перебирала на полке книги, которые давно стояли в порядке, переставляла их, потом возвращала обратно. Протирала стол, хотя на нём не было пыли, складывала салфетки, выравнивая края до идеальной линии, и каждый раз ловила себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре. Она спускалась на кухню без особой нужды, заваривала чай, оставляла его остывать, забывала выпить и снова поднималась наверх. Потом вдруг вспоминала о цветах во дворе, выходила, поправляла землю, проверяла листья, хотя делала это вчера. Мысли снова и снова возвращались к нему. От этого хотелось и закрыть глаза, и встряхнуться, и упрекнуть себя за слабость. Она говорила себе, что ей просто нужно время, что всё уляжется, если не трогать, не ворошить. Когда она проходила мимо кабинета, сердце предательски ускорялось, и она тут же находила предлог повернуть в другую сторону. Когда слышала его голос издалека, задерживала дыхание и замирала, пока звук не уходил. Она знала, что рано или поздно они встретятся, что дом слишком тесен для таких избеганий, но пока позволяла себе эту передышку. К обеду она устала от собственного бегства. Села у окна, обхватив кружку ладонями, и посмотрела во двор, где жизнь шла своим чередом. В этот момент она ясно поняла: она избегала не Серёжу, а того, что могла почувствовать рядом с ним снова. *** Серёжа же с утра ушёл в работу. Бумаги ложились под руку ровно, отчёты читались внимательно, приказы отдавались коротко и по существу, со стороны могло показаться, что он наконец-то вернулся в привычное, правильное состояние. Он сам себе это и повторял: всё в порядке, обычный день, дел полно, некогда отвлекаться на глупости. Он убеждал себя старательно и методично, почти профессионально. Говорил внутренне, что ему вообще не до неё, что у него фронт, люди, задачи, что вчерашний вечер просто усталость и случайное смещение границ. Что он взрослый человек, а не подросток, чтобы сидеть и ждать, выйдет ли кто-то к завтраку или нет. Он даже усмехался этой мысли. Но между абзацами текста, в паузах между докладами, в те короткие секунды, когда он тянулся за кружкой или откладывал ручку, взгляд его сам собой поднимался к двери. Не задерживался, нет, он тут же одёргивал себя, возвращался к бумагам, к экрану, к голосам по рации. Просто проверял, автоматически, как проверяют пульс. И каждый раз говорил себе, что это ничего не значит. Он ловил себя на том, что прислушивается к дому: к шагам в коридоре, к приглушённым голосам, к любому шороху, который мог бы оказаться её. И тут же злился на себя за это, резко перелистывал страницу, требовал доклад, лишь бы не оставаться в тишине, где слишком хорошо слышны собственные мысли. Не жду. Повторял он про себя с упрямством человека, который именно этим и был занят. Не жду, не думаю, не собираюсь ни о чём говорить. Она взрослая, умная, справится. А он на своём месте, делает своё дело. Всё просто. Она так и не появилась, ни к обеду, ни позже, ни между делами, и это отсутствие начало ощущаться почти физически. Серёжа ловил себя на том, что раздражение приходит без повода. Он понимал, что это глупо, что у неё есть право держаться подальше, что после всего она может выбрать тишину и расстояние, но от этого не становилось легче. Где-то глубоко, на уровне, где мысли уже не оформляются в слова, жила неприятная догадка: она избегает его. Он не злился на неё, скорее на себя, на то, что допустил момент, после которого она могла закрыться. А вдруг она решила, что ему лучше без неё? Что проще исчезнуть, чем снова смотреть ему в глаза. Эта мысль была неприятной именно своей возможной правдивостью. Он не позволял себе развивать её, не искал оправданий и не придумывал разговоров наперёд, просто сжимал зубы и шёл дальше по дню, делая вид, что ничего не происходит. И всё же к вечеру, когда дом снова наполнился обычными звуками, он поймал себя на том, что слушает их иначе, напряжённее, будто надеется уловить знакомые шаги. Внутри было это неприятное, тихое чувство, что что-то между ними изменилось, и он не знал, как это исправить и нужно ли вообще пытаться. Перед ужином Серёжа задержался в коридоре, у той самой керосиновой лампы, что висела между старым зеркалом и дверью в библиотеку. Она давно требовала внимания: фитиль подгорел, стекло закоптилось, латунь потускнела так, будто на неё осела вся пыль прошедших лет. Он мог бы позвать кого-нибудь, мог бы заменить её вовсе, но не стал. Снял осторожно и поставил на узкий столик под окном. Он работал не спеша. Сначала вытер стекло терпеливо, пока прозрачность не вернулась и свет не перестал быть мутным воспоминанием. Потом разобрал горелку, проверил фитиль, подрезал его аккуратно, почти ювелирно. Латунь отозвалась теплом под пальцами, потому что такие вещи не терпят суеты; с ними нельзя торопиться и они отвечают тем же. Из кухни доносились голоса, звон посуды, смех. Кто-то звал его на ужин. Он не ответил потому что не хотел сейчас туда идти. В коридоре было тише, здесь время будто шло иначе. Он зажёг лампу, прикрыл пламя, подрегулировал, свет выровнялся, стал мягким, тёплым. Стены приняли его, словно давно ждали. Серёжа постоял, глядя, как огонёк живёт своей маленькой жизнью, и позволил себе задержаться ещё на минуту. Ужин никуда не денется. А вот это ощущение, когда всё на своём месте, и ничего не требует немедленного решения, его лучше не спугнуть. Он поставил лампу обратно, проверил, как ложится свет на пол, и только потом, не ускоряя шаг, направился к кухне. За длинным столом осталось всего несколько человек, но и они уже поднимались, переговариваясь вполголоса, кто-то уносил кружку, кто-то благодарил Варю и исчезал в коридоре. Амина сидела почти в самом конце стола. Перед ней тарелка с едой, наполовину пустая, чашка чая. Она ела спокойно, сосредоточенно. Когда Серёжа вошёл, она подняла глаза, на секунду, не больше, и тут же снова опустила взгляд, словно это был просто кто-то из проходящих. Он сел напротив, оставив между ними расстояние. Взял приборы, кивнул Варе, поблагодарил за ужин. Всё как обычно. Даже слишком обычно. — Как дела с переводами? — Закончила, оставлю у тебя на столе. Там есть пометки, где не уверена. — Посмотрю позже, — кивнул он. — Завтра, возможно, будут новые записи. Связисты обещали. — Я буду готова. Он кивнул и уткнулся в тарелку. Она сделала глоток чая. Они доели почти одновременно. Сережа поднялся первым, коротко пожелал спокойного вечера. Она ответила так же сдержанно. Всё выглядело правильно. Почти безупречно. И всё же, выходя из столовой, он поймал себя на мысли, что эта показная деловитость даётся ему куда труднее, чем любой сложный разговор. *** Амина шла по дому не спеша, касаясь пальцами прохладной стены, и думала о чём угодно, лишь бы не думать о нём. И всё равно увидела. В другой части дома, через широкий проём, Серёжа стоял у большого стола. Далеко достаточно, чтобы он её не заметил, и достаточно, чтобы она могла просто смотреть, не прячась. Он был погружён в работу: перед ним лежали папки, бумаги, какие-то старые карты, раскрытые веером. Он перебирал их методично, раскладывал, снова собирал, делал пометки карандашом на полях, иногда останавливался и несколько секунд смотрел в никуда. Он был без пиджака, в простой рубашке, рукава закатаны. Амина остановилась потому что не хотела подходить, попадаться на глаза. Ей хватало этого расстояния. Она смотрела, как он хмурился, когда что-то не сходилось, как машинально проводил ладонью по столу, собирая листы в ровную стопку, и тихо выдыхал. Она простояла так недолго. Ровно столько, сколько могла позволить себе без объяснений и без последствий. Потом медленно пошла дальше, не оборачиваясь. *** Серёжа заметил её сразу, ещё с порога гостиной. Это было почти автоматическое движение взгляда, как проверка периметра, только вместо угроз, она. Он замедлил шаг, остановился на секунду, решая, идти ли дальше. В голове мелькнуло простое, почти бытовое: подойти, спросить, как дела, сказать что-то нейтральное. Ничего сложного. Ничего опасного. Он даже сделал шаг в её сторону. И тут же остановился. Слишком легко было снова нарушить эту тонкую дистанцию, которую они оба так старательно выстраивали. Амина, кажется, почувствовала его присутствие, чуть подняла голову. Их взгляды почти пересеклись, но он уже развернулся, делая вид, что искал что-то на полке, потом шагнул в другой коридор. Он знал, что мог подойти. И знал, почему не сделал этого. И это знание почему-то жгло сильнее, чем если бы они просто поговорили. А она могла встать, закрыть книгу, сказать что-нибудь самое простое: спросить про ужин, про погоду, про лампу в коридоре. Он мог не уходить, сделать ещё шаг, позволить этой случайной встрече стать разговором. Сережа знал себя достаточно, чтобы не доверять собственной сдержанности, и её достаточно, чтобы не проверять, выдержит ли она ещё одно напряжение между ними. Проще было уйти, чем снова балансировать на грани. Так они и разошлись, не поссорившись, не объяснившись, не договорившись ни о чём. *** Я грешница. Амина уже засыпала, но от мысли замерла, словно это слово могло причинить физическую боль, и почувствовала, как в груди что-то тянет вниз. Это было не про поступки, она знала, что ничего «запрещённого» не сделала. Это было про отклик. Про то, что в ней что-то отозвалось: на голос, на близость, на тепло, на то, как её имя звучало иначе, чем обычно. Тело не осталось равнодушным, и сердце не промолчало. Она закрыла глаза и сжала в пальцах простыню, стараясь удержать себя на месте, не дать мыслям расползтись. Внутри поднялся стыд за желание быть увиденной. За мгновение, когда ей не хотелось отступать. Она попыталась молиться. Слова рассыпались, не складывались в стройную линию. Каждая фраза требовала чистоты и ясности, а внутри было слишком много живого, слишком много тепла и смущения. Она знала, что грех не всегда выглядит как падение или запретный шаг. Иногда он приходит иначе, как шаг навстречу, который ты не сделала, но позволила себе захотеть. И в этой тишине, под чужой крышей, среди вещей и людей, которые стали почти домом, она впервые ясно почувствовала: мир внутри неё стал шире. И от этого было тревожно, горько и… по-человечески живо. Амина вдруг почувствовала себя не просто виноватой, а отвратительной. Ей казалось, что она сама себя предала тем, что позволила чувствам поднять голову, позволила теплу задержаться дольше, чем положено, позволила сердцу дрогнуть там, где оно должно было быть ровным и послушным. Она ясно, почти пугающе ясно поняла: за такое горят. В её внутреннем мире ад не был метафорой, он был продолжением логики: если допустила, если не оттолкнула сразу, если внутри отозвалось, значит, уже сделала шаг. И неважно, что никто этого не видел, что ничего не произошло. Аллах видит не только руки, но и намерение. А намерение у неё было, пусть короткое, пусть испуганное, но было. От этого становилось дурно, как от осознания, что на тебе клеймо, которое не смыть. Амина перевернулась на бок, подтянула колени к груди, словно пытаясь уменьшиться, исчезнуть, снова стать той простой, ясной девочкой, у которой всё было правильно разложено по местам. Ей хотелось наказать себя хотя бы этим. Хотелось, чтобы было больно, потому что боль казалась честнее, чем это тёплое, опасное томление внутри. *** На следующий день Амина снова не появилась. В какой-то момент, уже днем, Сережа резко закрыл папку, отодвинул стул и поднялся так резко, что тот скрипнул по полу. Раздражение требовало выхода, движения, воздуха. Он спустился по лестнице, не оглядываясь, прошёл коридор и толкнул дверь во двор. Во дворе кто-то курил, кто-то возился с машиной, кто-то просто сидел на ящиках, лениво переговариваясь. Обычная жизнь и от этого ещё злее. Серёжа сделал несколько шагов, остановился, закурил, затянулся глубже, чем обычно. Ему не нравилось это состояние. Не нравилось, что он считает дни и взгляды, не нравилось, что её отсутствие ощущается как укол. Он стоял, глядя в пустоту двора, и упрямо убеждал себя, что всё это чепуха, последствия напряжения, усталость. Но мысль всё равно возвращалась, упрямая и неприятная: она избегает. И от этого хотелось не думать, а идти куда угодно, лишь бы не оставаться на месте с этим раздражающим, тянущим ощущением. У самой стены, на тёплом бетонном бордюре сидел кот, с видом существа, которое давно поняло устройство мира и не одобряет его. Он вылизывал лапу медленно, с демонстративным спокойствием, будто нарочно противопоставляя себя всей этой человеческой суете. Серёжа остановился, посмотрел на кота сверху вниз, и раздражение, не находившее выхода, неожиданно нашло себе адрес. — Ну что, ты-то хоть доволен, а? Пушистый лениво поднял голову, прищурился, оценил его без малейшего уважения и снова занялся лапой. Ни приветствия, ни страха, ни интереса. Серёжа фыркнул. — Конечно. Ты у нас тут главный философ. Спишь, жрёшь, все тебя любят. Никто от тебя ничего не ждёт. Красота. Он сделал ещё одну затяжку и стряхнул пепел. Животное зевнуло, показав розовый язык и крошечные зубы, и это почему-то выбесило сильнее. — Не зевай, — буркнул Серёжа. — Я с тобой, между прочим, разговариваю. Кот посмотрел на него снова. Потом до хруста потянулся и сделал пару шагов в сторону, явно собираясь уйти. Серёжа проводил его взглядом, сделал ещё шаг и вдруг остановился, будто что-то вспомнил с запозданием. Раздражение медленно сползало, уступая месту почти неловкой ясности. — Эй, философ, — окликнул он в пустоту. — Ты ж, небось, жрать хотел. Наглец не откликнулся, но Серёжа уже шёл к кухонной двери. Вернулся через минуту с жестяной миской и горстью мясных обрезков. Опустился на корточки у стены, поставил миску на землю и постучал по краю пальцем. — Давай. Без выкрутасов. Кот появился почти сразу, словно всё это время сидел за углом и ждал. Наклонился, понюхал… и тут же отдёрнул морду, будто оскорбили. Он фыркнул. Реально фыркнул. Сделал шаг назад и сел, демонстративно отвернувшись. Серёжа уставился на него, не веря глазам. — Ты охуел? — спросил он медленно. — Это говядина, между прочим. А этот даже ухом не повёл. Сел ровно, хвост обернул вокруг лап, профиль как у обиженной аристократии. — Слушай, я, может, тоже не всё ем, что мне подсовывают. Но жрать-то всё равно надо. Мохнатый бросил на него косой взгляд и снова отвернулся, всем своим видом показывая, что разговор окончен и условия пересмотру не подлежат. Серёжа покачал головой, слабо усмехнулся и тихо сказал, скорее себе, чем ему: — Ну конечно. Принципы. У всех, блядь, принципы. Он встал, оставив миску на месте, будто давая коту шанс передумать. А тот так и сидел, гордый, неподкупный, с видом существа, которое лучше останется голодным, чем примет подачку не по вкусу. Серёжа вернулся уже с куском нормального мяса из запасов, аккуратно нарезанного, без жил и обид. Поставил новую миску, присел рядом, молча подождал. Животина подошла с достоинством, как будто делала одолжение, понюхала, признала и только тогда принялась есть, лениво перебирая куски языком. — Барсик, ты реально зажрался. Я тебе скажу честно: ты разбалованный. Тебя тут все носят на руках, а ты ещё выбираешь. Кот жевал, не поднимая глаз. — И вообще, — продолжил он, уже тише, — мне, если что, плевать на твоё мнение. Я не ради тебя сюда вышел. Он поднял голову, коротко посмотрел на него и снова уткнулся в миску. — Просто поговорить не с кем, понял? Все умные, все с чувствами, все что-то решают. А ты… ты хотя бы молчишь. Пушистый лениво махнул хвостом. — Вот и молчи дальше, — вздохнул командир. — Жри давай. И не строй из себя жертву. Серёжа закурил, прикрыл сигарету ладонью от ветра и выдохнул в сторону. — Вот скажи мне, нормально это вообще? Кот не ответил. Только ухом дёрнул. — Она ходит мимо, как будто меня нет. Я ей слово, она мне вежливую пустоту. Профессионально, блядь. Чётко. Как по инструкции. Мурчальник поднял голову, зевнул и снова уткнулся в миску. — Я, может, и сам виноват. Может, перегнул. И вот теперь сижу, думаю: то ли она умнее меня, то ли я дурак. Скорее второе, конечно. Но бесит. Бесит, что я жду, а она нет. Сережа тяжело вздохнул. — Ты вон жрёшь только потому, что она тебя спасла. А мне что делать? Я, выходит, лишний. Кот посмотрел на него мутным, спокойным взглядом существа, которому всё это было глубоко безразлично. — Доешь и не выёбывайся. *** Амина сидела за столом в своей комнате, перебирая бумаги в аккуратных стопках, как всегда, слева оригиналы, справа переводы. Она уже собиралась отложить папку, когда взгляд зацепился за одно слово. Ничего страшного, мелочь, предлог не тот, оттенок смещён, смысл не сломан, но… не точен. Амина замерла, перечитала ещё раз, потом ещё. Ошибка была крошечная, почти невидимая. Она тихо втянула воздух, чувствуя, как внутри появляется заноза под кожей. Она взяла карандаш, аккуратно зачеркнула слово и вписала новое, правильное. Она остановилась у двери его кабинета, пару секунд постояла, будто решая, входить или нет, потом коротко постучала и, не дожидаясь ответа, вошла. — Серёжа, — сказала она сразу, по-деловому. — Да? Амина уже подошла ближе, раздвинула лежащие папки, словно делала это каждый день. Командир машинально хотел сказать что-то вроде «осторожно», но она нашла нужный документ, вытащила лист, положила перед ним. — Я тут ошиблась, — сказала спокойно. — В переводе. Небольшая вещь, но я… Он прочитал строку. Потом ещё раз. Потом резко поднял голову. — Что значит ошиблась? Тон был такой, что воздух в комнате сразу стал гуще. Амина чуть выпрямилась. — Я вчера перевела как «одобрить», — начала она ровно. — Но в этом контексте… — Я вижу, как ты перевела, — перебил он и уже повысил голос. — Я спрашиваю, ты вообще понимаешь, где ты это перевела? Он отодвинул стул так резко, что тот скрипнул по полу, встал и ткнул пальцем в лист. — Это не учебник. Не тетрадь. Не «ой, я потом поправлю». Это документ, который уходит дальше. Ты понимаешь, что из-за одной такой «мелочи» могут пойти решения? Деньги? Люди? Амина побледнела, но не отступила. — Я именно поэтому и пришла сразу, — сказала она тихо. — Я перечитала оригинал и… — Сразу?! — он почти рявкнул. — Сразу это когда ты не допускаешь этого вообще! А не когда уже лежит на моём столе! Он прошёлся по кабинету, провёл рукой по волосам, но это не помогло, наоборот, голос стал резче, быстрее. — Ты понимаешь, что ты делаешь, или нет? — Я несу ответственность за перевод. Я её не снимаю. Это почему-то взбесило его ещё больше. — Ответственность? — он резко развернулся. — Ответственность это когда я не узнаю об ошибке вообще! Когда мне не приходится орать в собственном кабинете! Ты думаешь, я тебя за что держу? За аккуратность? За старание? Или за то, что ты мне «потом сказала»? Амина сглотнула. — Я поняла, — сказала она. — Больше такого не будет. Он ещё несколько минут продолжал ходить по кабинету, не в силах сразу остановиться, будто разогнавшийся двигатель не хотел сбрасывать обороты. Ругался уже не на неё, скорее в пространство, в бумаги, в эту дурацкую цепочку мелочей, которые вдруг выстреливают в самый неподходящий момент. Буркнул что-то про идиотский тайминг, про то, что всё всегда наваливается разом, про выезд, который «как нельзя кстати». Схватил со спинки стула куртку, проверил карманы на автомате, потянулся к столу, сгребая в кучу карты и планшет, бросил взгляд на часы и выругался снова, короче, шумел так, словно она уже вышла и слышать этого не должна была. А Амина не вышла. Она осталась стоять у стола, чуть в стороне, с папкой в руках, и смотрела, как он собирается. Не вмешивалась, не оправдывалась, не пыталась снова объяснить, что именно она хотела сказать. — Исправь всё и оставь на столе, — бросил он, уже натягивая куртку. — Вернусь, посмотрю. Он взял со стола ключи, остановился на секунду у двери, будто собирался добавить что-то ещё, но передумал и вышел, хлопнув дверью сильнее, чем требовалось. В кабинете стало тихо. Амина медленно выдохнула, опустила папку на стол и села, аккуратно, почти на край дивана. Руки у неё дрожали едва заметно, но она сразу заняла их делом: раскрыла документ, перечитала строчку, потом ещё раз, уже внимательнее, проверяя каждое слово, каждую связку. Ей было грустно не из-за самой ошибки, она видела её теперь отчётливо, маленькую, почти смешную, такую, какие случаются у всех, а из-за того, как он на неё отреагировал. Словно эта крошечная неточность вдруг перечеркнула всё остальное: часы внимательной работы, старание, аккуратность, то доверие, которое он раньше к ней проявлял. Ей было больно от мысли, что он увидел в ней не живого человека, а сбой, помеху, проблему, которую нужно резко и шумно устранить, потому что времени нет и нервы на пределе. Она понимала умом, что выезд, напряжение, усталость, ответственность, но сердце упрямо возвращалось к его голосу, к резким словам, к тому, как он даже не дал ей договорить. Амина исправляла строку за строкой, выводя перевод почти каллиграфически, и в каждом аккуратном движении было желание доказать не ему даже, а себе самой: она не небрежная, не лишняя, не случайная. Просто человек, который иногда ошибается и которому от этого почему-то сейчас особенно одиноко. Он вернулся почти сразу, видимо, внезапно понял, что забыл что-то важное. Она услышала его шаги, но не обернулась, только плечи едва заметно напряглись. Серёжа остановился рядом, помолчал секунду, будто решая, зачем именно вернулся. Ни извинений, ни объяснений не нашлось и он не стал их искать. Просто протянул руку и легко коснулся её плеча. — Ничего, — сказал он негромко, глядя не на неё, а куда-то в стол, в бумаги. — Бывает. Он убрал руку так же быстро, как положил, словно боялся задержаться дольше дозволенного, и уже на ходу бросил: — Я сейчас. Забыл ключи. *** В мастерскую Амина пришла без цели, почти на автомате. Просто ноги сами привели её туда, Шура поднял голову, увидел её и сразу улыбнулся. — Заходи, — сказал он просто. — Садись где удобно. Она устроилась на перевёрнутом ящике у стены, подтянув под себя ноги, и какое-то время просто сидела, наблюдая. Шура возился с чем-то металлическим, иногда останавливался, чтобы проверить, иногда ругался вполголоса, когда что-то не поддавалось. Он не торопился и не пытался заполнить паузу разговором и за это она была ему особенно благодарна. — Можно я тут побуду? — спросила она спустя минуту, больше для вежливости, чем по необходимости. — Конечно, — отозвался он, не оборачиваясь. Иногда Шура показывал ей, что именно делает, объяснял коротко, без заумностей, словно делился чем-то обычным. Она кивала, задавала простые вопросы, иногда помогала, подать тряпку, подержать деталь. Их разговоры были ни о чём и обо всём сразу: о том, что лучше чинится утром, чем вечером, о том, как в доме сквозит зимой, о коте, который почему-то особенно любит мастерскую. Амина чувствовала, как ей становится легче просто от того, что можно быть рядом с кем-то, не думая, как она выглядит, правильно ли говорит, не ошиблась ли. Здесь она не была ни переводчиком, ни причиной чьего-то раздражения, ни объектом чьего-то внимания. Просто человеком, который сидит в углу и дышит. — Ты сегодня какая-то… тише обычного. Он произнёс это рассеянно, как будто говорил о погоде. — Нет, — отозвалась она слишком быстро. — Всё нормально. Шура хмыкнул, не споря, только протёр руки тряпкой и сел на край стола напротив, оставив между ними пространство. — Ну, нормально, так нормально, — сказал он спокойно. — Я просто спросил. — Правда, — добавила она уже тише, не поднимая взгляда. — Просто устала. — Понимаю. *** Вечером Амина уже готовилась ко сну. Она стояла у окна, машинально поправляя занавеску, просто чтобы занять руки, когда во двор въехала машина. Фары резанули темноту, на секунду ослепили стекло, потом погасли. Двигатель ещё не успел затихнуть, а дверца уже распахнулась. Она сразу узнала его походку, даже издалека. Серёжа вышел из машины резко, как всегда, но в этот раз движение было неровным, с едва заметной задержкой, будто тело не до конца слушалось. Он опёрся рукой о дверь, на секунду задержался, потом выпрямился. И тогда Амина увидела. Рукав куртки был тёмным. Кровь. Он сделал шаг, второй, и только потом из дома почти бегом выскочил врач, на ходу натягивая перчатки, что-то говоря, жестикулируя, явно требуя остановиться. Даже сквозь стекло было видно, как Серёжа раздраженно отмахивался. Он что-то бросил через плечо, врач замедлился, потом всё же пошёл следом, но уже без прежнего напора. Командир направился к дому, не оглядываясь, будто двор, машина, кровь, всё это было чем-то второстепенным, не стоящим внимания. Амина стояла, не шевелясь. Ладони сами легли на подоконник, пальцы побелели от напряжения. Она поймала себя на том, что считает его шаги, пока он идёт к двери, словно боялась, что на одном из них он вдруг остановится и не сможет сделать следующий. Серёжа закрыл дверь ногой, не оглядываясь, и только тогда позволил себе выдохнуть. Он скинул куртку на спинку стула, поморщился, посмотрел на плечо, как на чужое. Потом полез в нижний ящик стола. Водка лежала там давно, без этикетки, в простой стеклянной бутылке. Он достал её, повертел в руке, усмехнулся. Налил в стакан чуть больше половины, не чокаясь ни с кем и ни с чем, выпил залпом. Горло обожгло, глаза на секунду защипало, но в голове стало яснее, ровнее, будто шум отодвинули на шаг. — Ну давай, — буркнул он сам себе. Он закатал рукав. Рана была неровной, рваной по краю, не глубокой, но неприятной, из тех, что долго ноют и злят. Серёжа снова плеснул водки, теперь на ладонь, и, не церемонясь, прижал к коже. Боль ударила сразу. Он резко вдохнул, сжал челюсти, но руку не убрал. Сидел так несколько секунд, пережидая, пока жжение не станет тупым и управляемым. Плечо дёрнулось, мышцы напряглись, но он только хмыкнул. — Терпи, — сказал он вслух. — Сам полез, сам и лечись. Он нашёл бинт, кое-как промокнул рану, снова облил, на этот раз аккуратнее. Второй глоток он сделал уже медленно. Водка легла в желудке тяжёлым теплом, и вместе с ней навалилась усталость, что приходит, когда всё уже закончилось и некого больше держать в кулаке. Он сел глубже в кресло, откинулся, закрыл глаза на пару секунд. — Не стой в дверях, — сказал он глухо. — Заходи. Амина стояла на пороге, не решаясь переступить границу кабинета. Свет из коридора ложился ей на плечо, и в этом освещении она казалась особенно хрупкой, будто лишней здесь, среди карт, оружейного запаха и алкоголя. Глаза её сразу скользнули к его рукаву, к бинту, и губы дрогнули, но она промолчала. — Была засада, — сказал Серёжа первым, не давая ей начать. — Грамотно сели, сволочи. Ждали. Гамзату ногу оторвало. Меня задело. Пустяки. Он покрутил в пальцах стакан, посмотрел, как мутный след медленно сползает по стеклу. Потом поднял глаза на неё, уже без защиты, без привычной иронии. — Меня заебало оставаться в живых, — сказал он спокойно, почти буднично, как говорят о надоевшей работе или старой боли в спине. — Каждый раз одно и то же. Все вокруг умирают. А ты почему-то снова вылезаешь. И все такие: ну молодец, командир, живой. А я уже не уверен, что это вообще удача. Амина не перебивала, не делала шага вперёд, не пыталась утешить. — Я не боюсь смерти, — сказал он наконец тише. — Я устал от продолжения. От того, что всё это тянется. Что ты живёшь дальше, хочешь ты этого или нет. Серёжа смотрел на неё несколько секунд, потом отвёл взгляд. Ей было жутко. Он криво усмехнулся и продолжил, уже не для красного словца, а потому что остановиться было труднее, чем говорить: — Я не герой, Амина. И не бессмертный. Я просто почему-то всё время остаюсь. И с каждым разом это ощущается… неправильнее. Неожиданно она стояла уже совсем близко к нему. Один шаг, второй, и она опустилась на колени прямо перед ним и уткнулась головой ему в бедро, прижалась щекой. Серёжа вздрогнул от неожиданности. Он инстинктивно напрягся, он должен был сделать шаг назад, отстранить, сказать что-нибудь резкое, вернуть границу на место. Но не сделал ни того, ни другого. Он выдохнул и медленно опустил ладонь ей на волосы. Сначала неуверенно, почти вопросительно. Провёл пальцами по тёплой макушке, по мягким прядям, успокаивая. Она не шевельнулась, только глубже прижалась, и от этого у него внутри что-то болезненно сжалось и тут же отпустило. — Дикарка… Она ничего не ответила. Он продолжал гладить её по волосам, медленно, ровно, позволяя этой странной, хрупкой тишине быть между ними. Он на секунду отнял руку от её волос, потянулся к столу и взял бутылку. — Поможешь? — сказал он просто, глядя на тёмное пятно крови, расползающееся по ткани. — Если сейчас забью, потом хер разберёшься. Загниёт. А у меня, знаешь ли, нет лишних конечностей. Он попытался усмехнуться, но вышло криво. Плечо дёрнулось, боль напомнила о себе резко и без церемоний. Он уже собирался махнуть рукой, как всегда, сделать всё сам, кое-как, на злости и водке, но не стал. В этот раз не стал. Амина молча подняла на него взгляд и кивнула.