Глава 17: Трещина в тишине

Ветер бился в оконные рамы. Он не нёс снега — только ледяную сырость, от которой стены начинали промерзать изнутри. Поздняя осень доживала последние дни, оставляя на тропинках гниющие листья и темнеющее небо. Было слишком тихо. Не уютно — тревожно. Рюдзи поправил плед на плечах Химэко. Её дыхание было неровным, взгляд — затуманенным, будто сквозь неё тянулся ещё один мир. Пальцы её были холодны, но лицо лихорадочно горело. Он чувствовал, как внутри него снова поднимается тот самый страх, которого не хотел признавать. — Тебе принести воды? — спросил он, стараясь говорить ровно. Она кивнула слабо. Голос больше не выходил. Он быстро наполнил чашу у очага. Киёми стояла на кухне, перебирая сушёные травы. Когда он вернулся, она уже была рядом с кроватью. — Это не простая простуда, — тихо сказала она, глядя на Химэко. — Глубже. Не так проявляется болезнь, если она обычная. — Значит, надо звать лекаря. Или жреца. Или кого угодно. — Рюдзи сжал кулаки. — Я не могу просто сидеть. — Я знаю, — кивнула она. — Есть один человек. Старый отшельник на окраине долины. Не всегда помогает. Но он лечил даже умирающих. — Скажи, где. Я пойду сейчас. — Слишком поздно. До него не меньше полудня пешком, если не заблудишься. Рюдзи ничего не ответил. Он уже застёгивал плащ. Он бежал сквозь мокрые ветки, слякоть хлюпала под ногами. Воздух был холоден, но не бодрил — только сушил горло. Лес казался бесконечным, и каждая минута будто съедала часть его надежды. Но он не останавливался. Потому что там, в доме, она. Он нашёл отшельника ближе к закату. Старик выглядел так, будто и сам давно наполовину в мире духов. Но, выслушав Рюдзи, кивнул, достал узел с сушёными корнями и медленно произнёс: — У неё тело ещё здесь. А душа качается на границе. Может вернуться — если не поздно. Дай ей вдохнуть это. И не отпускай. Даже на миг. Когда Рюдзи вернулся, в доме пахло кровью и камфорой. Киёми встретила его у двери. Лицо её было серым от усталости. — Она всё ещё держится, — сказала она. — Но я не знаю, надолго ли. Он не слушал дальше. Бросился в комнату, поставил свёрток на очаг, запарил травы, выжал отвар на ткань и поднёс к её лицу. — Дыши… пожалуйста, дыши… Он чувствовал, как её дыхание слабеет — но она всё ещё была здесь. И если она была здесь — он не отпустит. Ночь прошла в тишине. Не в покое — в затишье. В подвешенном, жутком ожидании. А за окном ветер уже срывал последние листья.