..

у ли́ли на могиле лилии, у сашеньки одуванчики. у марка на трупе ножевые линии, у марго петля как у матери. май длится год. столько же шторы плотно прижимаются к окнам, не пропуская свет. солнце здесь нелюбимый гость, хоть солью по периметру сыпь. однако внутри душно. в квартире на первом этаже живут четверо. владельцы — лиля и сашенька, брат и сестра, «любишь? как мать отца, а отец мать», старшая и младший. как метаморфоза каина и авеля, в которой не себя сгубили, а родителей. потому что на каиновское «разве я сторож брату моему?» и божеское «за то всякому, кто убьёт каина, отмстится всемеро» выходит авелево «не смей» и самопожертвование через сатирическую аллюзию на агнца. первым к ним подселяется марк. мальчик-мрак, мальчик-брак в плане ошибки и дефекта, на который ему с рождения мать родная указывает. ведь глаза у него чёрно-угольные настолько, что некрасивые, то есть на отцовские похожие. а значит, глаза в глазницы вдавить, значит, его губить-убить-изводить-травить и ни в коем случае не любить. марк, значит, не человек вовсе, раз к нему приближаться нельзя. и лиле его за это до боли в зубах жаль. следом за ним приходит марго. у неё за спиной не только рюкзак, набитый сборниками стихотворений покончивших с собой поэтов, но и отец-одиночка, повешенная сразу после родов мать, проваленные экзамены и отчисление с середины второго курса. у неё неоднозначные отношения с мальчиками постарше, ненависть к прикосновениям и тотальное отсутствие смысла в жизни. и страх. кроличий страх быть съеденной. четвёрка детей, собранных как пакетировочным прессом под одной крышей, с фальшивыми пластиковыми медальками и плохо пропечатанными грамотами за самое ужасное детство из всех существующих на земле. они зачем-то этому радуются. наверное, по итогу больше нечему. в комнате лили повсюду разбросаны молочные лепестки лилий. на полу они вместо ковра. сначала мягкие-мягкие, а потом шуршащие, как трупные кости. так и отличить нельзя, что же из имеющегося громче хрустит. марк ставит радужки на припрятанные под деревянными досками тела, сашенька отмалчивается и приносит всё больше букетов сестре, а марго ненавистным ямбом клянётся, что это стук фантомных шагов с того света. на том и решают, несмотря на недовольство марка. кроме шороха, они слышат тихое жужжание. на комариный писк надежды нет, потому что кровь из них никто не высасывает, стрекотание кузнечиков невозможно в силу их неимения в этом четырёхэтажном домишке. кто-то бурчит, что это майские жуки по проводам лезут, а затем помирают в прослойке между стенами, точно между коржами для торта. кто-то уверен в живости квартирных пауков, не зря же в углах паутина тончайшим мулине плетётся. а сашенька верит, что это мошки. те самые, которые над падалью наркотически кружат и в ней же совокупляются. как и он с сестрой. упс. марго дорезает морковь, с искалеченной доски стряхивая её в чайную пиалу, и тянется к останкам бабушкиного радио (бабушкиного означает, что не пойми откуда взявшегося и очень старого), торопливо крутя колёсико и настраивая его на удобную частоту. марк по-волчьи усмехается и упирается бедром в столешницу, помогая выбрать посторонний шум. на надоедливой итальянской песне увеличивает громкость. — тебе-то что не нравится? — восклицает марго, гулко разрезая яблоко острым лезвием. марку в этой жизни не нравится всё, исключая нежность морфиновой кожи лили, недовольство марго его присутствием и непонятные таблетки под языком в виде жемчужин. — мне бы тоже не хотелось слышать, чем они занимаются за стенкой. — неужто? йодированная косточка отлетает под ноги. — я думала, ты подражаешь маяковской «лиличке». пока они наслаждаются любовью, покорным щенком сидишь на кухне и ждёшь своей очереди. удары ножа кричат так звонко, что хочется прикрыть уши. у марго по-золотистому русые волосы заплетены в до смешного короткий хвост с мизинец, а чёлка падает прямо в глаза. её бы убрать. её бы нежно к аорте, но не ему, потому что он правда ждёт, когда окончатся эти братско-сестринские отношения и прочий семейный бред. пока во рту растворяется жемчужина до приторного порошка и бешенство марго веселит. через пару минут эффект будет во сто крат лучше. — я возьму кусочек? — марк нагло тянет пальцы с писательскими мозолями к плоду запретному. итальянская песенка набирает обороты, скатываясь в гитарных аккордах как по эвересту. знали бы перевод, посмеялись бы сильнее. — руки убери. голос прямо-таки дрожащий, потому что марка боится до жути и кошмарных снов, от которых просыпается в три часа ночи в холодном поту. у неё к нему чудное желание кромсать внутренности, словно по старой доброй привычке. у него к ней страсть попадаться под горячую руку (в данном случае — мертвецки ледяную). поэтому пальцы всё-таки тянет, собираясь бегло украсть дольку яблока, однако в реакции преуспевает марго и лезвием бьёт в доску ровно между средним и указательным. в майскую духоту выдыхается поражённое восхищение, угольные глаза очаровательно щурятся и наполовину прикрываются ресницами. вместо клубничной крови он видит мазутную слизь и разваливающихся плотных опарышей. из новоиспечённой раны смердит гнилью, и в тот же миг, благодаря растворившейся в глотке жемчужине, вспоминается местонахождение каждого шрама. задрать бы сейчас серую хлопковую футболку и показать марго рубцы под рёбрами, у печени, в желудке, на сердце и вдоль левой ключицы. меловые ровные линии, причиняющие крапивную боль. но марк со временем привыкает. покорно знает, что она ничего из перечисленного не заметит, потому что у брошенного между пальцами ножа лицезрит исключительно кровь. это почти проклятие и издевательство. впрочем, ему такое подходит. — ай, — запоздало мяукает, со своего высокого роста глядя на безразличную марго, и наклоняется к ней. — даже не извинишься за непреднамеренное нападение? под отданной лилей винтажной блузкой девичьи костлявые плечи дрожат особенно сильно. — я сделала это специально, — отпускает рукоять лезвия и поднимает на марка пробирающий довольствием взгляд. — мне очень хочется тебя убить. его сознание, наученное горьким опытом маминой ласки, переводит это как «ты мне дорог, каждый шрам — аллегория поцелуя». вероятно, поэтому он ей так много позволяет. каждое яркое тёплое утро ровно в семь часов на пороге квартиры появляется сашенька с бальзамическим букетом лилий, перевязанных белой атласной лентой. у самого на барашковой светло-кудрявой макушке венок золотистых одуванчиков. он нежно-нежно и по-детски улыбается, кутаясь в льняную рубашку и брюки, и вольным ягнёнком стремится в сестринскую комнату как в барьер, чтобы его там заперли и истерично прижали к себе — осовремененный способ заклания. не то чтобы сашенька ведомый. он растлённый. и лиля гордится тем, что роль злосчастной, но херувимски прекрасной совратительницы достаётся ей, ибо грех — не склонение к разврату, а неспособность защитить близкого от посторонних тел. а она его спасти может, она великолепно справляется с тем, чтобы васильковые глаза брата смотрели только на неё (изредка позволительно на марка и марго), и в этом есть благодать. лиля никогда не слышит, как сашенька уходит ранним утром за цветами, покидая их мягкую постель, но отчётливо внемлет шёпоту извне, который говорит, что «голос крови брата твоего вопиёт ко мне от земли». и всё как в библии, всё как великий боже молвит. потому, прижимаясь к его мягким губам, до одури изголодавшись, лиля склёвывает с них кожу заражённым коршуном и опускается к шее, пытаясь свернуть её укусами. на всякий болезненный вздох — лижет рану, на всякий несчастный стон — поддаётся к кровати и падает. она верит, что люцифер испытывал то же самое, пока лишался статуса ангела, и оттого пуще хохочет, зарываясь пальцами-стебельками в такие же шёлковые и белёсые волосы, как у себя самой. сашенька средь них самый младший: им там по судьбоносному и ироническому двадцать, а он проживает свой восемнадцатый май. и соврали бы, если бы поклялись, что не заметили, как это длится целый год. их забальзамированные лета не меняются, и дни рождения праздновать не выходит, потому что все они осенью окрещённые. так как же дождаться взросления, если в квартире властвует вечная весна? марк, просыпаясь, вместо солнца ежедневно видит беспроглядную тьму и валится с кровати, чтобы нащупать под ней, к изголовью ближе, приклеенный скотчем полиэтиленовый пакетик с застёжкой. понятия не имеет, откуда он там появляется, но любезно принимает подаренные кем-то свыше круглые таблетки. сначала думал на лилю, решившую сделать из его комнаты хранилище запрещённых веществ, однако из разговора с сашенькой выпытал, что кроме шприцов она ничем и не пользуется да и морфию отдаёт особое предпочтение, в фавориты возводя. следовательно, не её израненных в вены рук дело. а раз не она, то никто больше. эти перламутровые таблетки с первого приёма напоминают ему жемчужины со дна морского. вкус пелагический, солёный, горьковатый, после таяния под языком — сладостно-приторный. эффект двадцати минут срабатывает ровно в срок, хлопушкой из кино щёлкая между кадрами, и действует часа полтора, покуда ноги не начинают подкашиваться и пищевод изворачиваться. жемчужины дарят марку новый взгляд на мир и открытие того, чего в привычном состоянии не видно. так он понимает, что их квартира трупообразно гниёт, а не попросту грязнится время от времени пылью и паутинами. обои с серафимами в комнате лили и сашеньки улиточной спиралью тянутся к полу, обнажая пропитанные инсектицидами стены, потолок в собственной крошится песочным печеньем и больничной штукатуркой. в каморку к марго он никогда не заглядывает, но уверен, что в той живого места также нет. дюжина лилейных букетов, половина из которых заменяет скатерти на обшарпанных комодах, а часть разлагается в хрустальных вазах без смены воды, в моменты употребления жемчужин усиливает исходящий запах тления, отчего приходится уточнять, действительно ли в их доме никто не умер. остальные ничего из увиденного им не замечают. как же так? иногда они все вместе собираются в комнате марка и включают первую попавшуюся программу на телевизоре, чтобы отвлечься от жизни. лиля нежится на его кровати, коконом завёрнутая в одеяло брата, под которым неприлично ничего нет, и, лёжа на животе, болтает босыми пятками в воздухе. сашенька в её же ногах и сидит, щекой примыкая к тумбочке, марго теснится к негреющей батареи у окна, а марк где-то между ними на полу умещается и прижимает колени к груди. с антикварной консоли ящик с неказистыми антеннами им что-то да показывает. по правде говоря, марк видит только белый шум на экране, мошками-снежинками доводящий до игл в ушах, но лиля с сашенькой увлечённо обсуждают сюжет какого-то романтического фильма, а марго молча смотрит в стену поблизости и хмурится. никто уши не прикрывает и не просит выдернуть шнур из розетки. одно из влияний жемчуга — делать вид, что ничего необычного не происходит. — мне скучно, — поёт лиля, волосами-ватой из стороны в сторону вертя и вызывая аппетит. как предсказание срабатывает. — хочу есть. — тогда идём на кухню, обед готов, — ворчит марго и тотчас получает от сашеньки одуванчиковый венок. он трепетно кладёт ей его на макушку, ближе подсаживаясь, и ювелирно поправляет золотистые волосы. жест настолько искренний, что отказать нельзя. — не хмурься, — наставлением чирикает и встаёт, помогая сестре вместе с одеялом подняться. ненароком марго за ладошку хватает и уводит в хоровод до самой кухни, оставляя марка в комнате одного. тот расширенными зрачками взирает им вслед и приближается к телевизору, подавляя желание избавиться от поросячьего визга помех. пристально наблюдает за чёрными мушками на посеребрённом экране и наклоняет кудлатую голову вбок. кончиком носа почти врезается в шум. он марго верит, но сам никогда напрямую не встречался с «ней». сколько бы та не доказывала им, что за спиной всегда слышен топот «её» шагов, а боковым зрением заметен эбеновый силуэт, изогнутый на грудных позвонках, они никогда с ним не сталкивались. есть жемчужины во рту, нет их — разницы никакой, потому что «она» отсутствует. созерцать он «её» способен только так. стучит ногтями по экрану телевизора, точку одну вылавливая, и ждёт. зигзагами от левого угла до правого и обратно, чтобы тошно стало. считает до тридцати, до десяти и пятнадцати и слышит за спиной скрежет. в этот момент оборачиваться нельзя. в этот момент нужно задержать дыхание. сначала скрипит половица у изголовья кровати, затем «она» подбирается к тумбочке, шаркая, позже доходит до батареи. там всегда замирает, проверяя будто, и, лишь удовлетворившись послушанием, ползёт дальше. садится позади и в шею покойно дышит. раз-два, раз-два, раз-два. вальсирует неровным темпом по коже, вызывая в теле дрожь. «она» постоянно молчит и прячется, открыто показывается сугубо марго, трусливой до отчаяния и тихого крика, в квартире с её же присутствием и появляется. марго утверждает, что принесла «её» в рюкзаке вместе с книгами. а ещё говорит, что это её покойная мать, которая преследует с момента повешения. марк марго верит, потому что та до невозможного честная во всём, но существованию пятого сожителя не рад. «она» портит всю идиллию беспечных майских деньков и уничтожает картину их квартетного счастья под корень. он поэтому и тянется к розетке, вынимая шнур, и вприпрыжку устремляется на кухню к остальным. раз не видит «её» просто так, значит, «её» больше нет. галлюцинаторное убийство. а убийство — один из способов повзрослеть. сашенька всем четырёхкамерным любит, когда приходит очередь марго готовить. не то чтобы её блюда изысканы или оригинальны, однако это единственное, что вызывает в нём наименьшее отвращение. порой он уверен, что все органы его пищеварительной системы давным-давно сгнили и продырявились, иначе невозможно объяснить, почему он чувствует в теле такую несусветную пустоту, а при попытке вкусить пищу — растяжение химических ожогов под слоем кожи. к тому же кажется, что его зубы вот-вот да выпадут, бусинами бисера изо рта скользнув. они шатаются-шатаются-шатаются, они по леске один за другим раскачиваются, чтобы имитацией домино упасть. когда же готовит марго, ему всего лишь хочется забежать после трапезы в ванную и вызвать рвоту, но никак не распороть себе живот лезвием бритвы. поэтому ему нравится, когда блюда создаются её анемичными руками. — чудесный пирог, — хвалит он её, во весь полнозубый рот улыбаясь, и зубчиками по тарелке скрежещет случайно. лиля его за поведение великолепное по волосам гладит и отдаёт сочащийся вишнёвым вареньем кусок, со своей вилки подкармливая. плечами елозит, чтобы одеяло на пол не сползло, и салфеткой припечатывает столь желанные братские губы. марго неосознанно румянится и отводит стеклянные глаза к стене. марк удивляется, как его никто ещё не поймал за бездействием. у него перед перламутровым взором пустые тарелки и блюдца, чашки фарфоровые со сколами по краям, изогнутые ножи и ложки, отсутствие пищи. да, он знает правила этой игры ещё с детства: притворяйся хорошим посетителем выдуманного ресторана и хвали всякого официанта и повара за еду, сочинённую собственным воображением. но ведь он помнит, как совсем недавно у них всерьёз были продукты и марго его даже чуть не зарезала за яблоко. — мне сегодня приснилось, что я лежала в гробу, — нараспев стрекочет лиля, запивая пирог чаем, на месте которого марк замечает разбитую посуду с пыльным дном. — мне это снилось вчера, — вторит ей сашенька. марго складывает руки на груди и к еде не прикасается. она, в принципе, не прикасается ни к кому. — я тоже видела этот сон, — троекратно повторяется и доводит до судорог. один раз — совпадение, два — случайность, три — система. если выйдет четвёртый, сочтут за правду. шесть глаз устремляются к зарезанному марку с нетерпением. несколько посторонних он улавливает в замочных скважинах, защёлках дверей и между пальцами. — мне это не снилось, — недоверчиво клацает он. — я на самом деле лежал в нём. от удивления вилка из рук сашеньки прячется под столом, звонкой весенней капелью падая. лиля щербато смеётся, оголяя округлые плечи в бесконечных мальчишеских поцелуях. марго кусает губы до вишнёвых кровоподтёков, до похотливой сладости. слизать бы. — не может быть, — восклицает, к марку оборачиваясь. тому только в радость. — кто же тебя убил? — ты. — когда? — в мае. у лили смех хоть и лилейный, но надоедливый до степени невыносимой: голову бы под гильотину и воду в слуховые проходы добавить. пока сашенька под стол за вилкой потерянной лезет, марк край собственной серой футболки подцепляет и надежды никакой не имеет, но уповает на лучшее и справедливое: ему чудовищно хочется, чтобы марго лицезрела каждый его шрам. оттого пальцем вырисовывает сначала те, что у печени и желудка, и под рёбрами. если создатель их не она, выходит, это всё сон. — видишь? угольные глаза звёздочками блестят и мелиссой сознание туманят. марго искренне понять не может, почему ей показывают оголённое тело и подмечает лишь, что классические брюки с этой старой хлопковой футболкой совершенно друг другу не подходят. откуда они у него? — что? — рубцы. — где? — прямо здесь. — когда? — выкрикивает лиля, через весь стол переваливаясь. у неё по венам иглы от шприцев плывут и отвратительную боль при движении причиняют, в особенности при дыхании через нос, поэтому обескровленные губы у неё всегда приоткрыты. — вы разве не в «что? где? когда?» играете? марк опускает футболку и так разочарованно вздыхает, что марго устало отворачивается. если бы она его и убила, то не сейчас. да и зачем? за спиной ей фантомным эхом откликается материнское согласие. всё самое ужасное происходит ночью. они почти привыкли. чуть-чуть, и бояться перестанут. совсем немного, и поймут, как правильно себя вести. входная дверь запирается на искривлённый сколиозом ключ из связки ржавых и неправильно выпиленных, подпирается стулом с рукотворной вышивкой нарциссов на обивке. все прячутся в комнате лили и сашеньки. всем чудится, что там безопаснее всего, а на кровати их — подавно. лиля коконом обвивается как троекратным крестным знамением и спиной к пуховым подушкам прилегает, марк макушкой к ней на бёдра ложится и смотрит на вертящийся в спирали потолок. сашенька пасьянсом раскладывает на простыни собранные с пола сухие лепестки лилий, а марго сворачивается калачиком и подставляет распущенные пряди волос под первые попавшиеся руки. моментами с ними играется лиля, косицы заплетая, иногда в них запутываются цветочные стебли и листья. чаще, конечно, они податливо убираются за уши, освобождая простор для ледяных пальцев. марго глаза закрывает и задыхается. она не хочет знать, зачем к ней притрагиваются так заботливо. — сколько раз это повторяется? — у сашеньки моляры ксилофон напоминают, когда испуганно соприкасаются челюстями. марк наблюдает над ними целую вселенную из жужжащих звёзд-мушек. самое обширное их скопление — метафора на сверхмассивную чёрную дыру. какая-нибудь phoenix a или ic 1101. остальные он не помнит. — триста шестьдесят пять, — наугад бросает лиля. вместо космоса она видит потускнение эмульсии и редокс пятен как на неудачно проявленной плёнке кодак. они и есть четыре покойника на тех самых пугающих фотографиях в виде прожжённых бесформенных силуэтов. морфий в такие ночи не действует, а следы от игл горят вялотекущим гноем из-под сгиба локтей и круглыми следами жгутов. — мы все умрём, — непоколебимым утверждением изрекает марк, точно заученная в начальной школе таблица умножения наконец-то приносит пользу. — так ты говорил, что мы уже, — таблицей синусов и косинусов из средних классов перечит марго, приоткрывая глаза и сталкиваясь с телом марка поблизости. двинуться не может, иначе упадёт с кровати. — я пошутил, — руки вытягивает к потолку и пальцы расставляет так, что в расстоянии между ними всерьёз можно под нелепую итальянскую песню вонзать ножи. — я не знаю. — земля умрёт через пять миллиардов лет, а мы вместе с ней, — успокаивает всех сашенька. — точно не раньше неё? — испуганно щебечет лиля, отбирая из расклада брата душистый лепесток. самый нежный, свежий и живой. — точно. все на минуту затихают, вздыхая свободно и полно. потом наступает полночь. потом умиротворение уходит по-английски и прочь, с тем чтобы свести с ума и лишить рассудка. ныне каждый сам за себя, забывая о понятии родства и единства. первыми погибают цветы. ленты на иссохших стеблях эхинококком выискивают промежуточного хозяина и по итогу бездушно сваливаются на пол. лилии вянут и гниют. лиля в одиночестве лежит на постели и одной из лент перетягивает плечо. ампула осыпается мелкой стекольной стружкой, когда выпадает вместе со шприцем из руки и закатывается под кровать. вены зудят и сгорают. в них иглы китами в океане снуют и после попадают в сердце-бискорню, чтобы устроить там пробку в час пик. лиля изнутри взрывается, когда конечности сводят судорогой, а главная мышца тела истошно стискивается наподобие граната в соковыжималке. багрянец течёт по раздробленным косточкам. косточки измельчаются до порошка. вкус терпкий. антропофагия сладкой не бывает. через тринадцать минут её всегда находит сашенька. мальчик-паника, мальчик-тревога, мальчик несчастный, потому что роль каина, по его домыслам и греховным мыслям, сестре достаться должна. а выходит так, что она снова первая (как при рождении, так и при смерти). значит, она как авель в плане коллапса. значит, это он не усмотрел и не уследил за ней. значит, это за его гибель отмстится всемеро. он в ванную забегает так скоро, что не замечает, как с головы слетает отданный обратно марго одуванчиковый венок. в ногах путается, ногами издирается, ноги пыльцой жёлтой окрашивает и хрустит под аккомпанемент лилейного ковра в комнате. сашенька на колени падает и в тумбочках под раковиной истошно ищет спасение. хоть что-нибудь с пометкой «для наружного применения», «опасно при употреблении», «наносить исключительно в перчатках, при попадании на слизистую немедленно обратиться к врачу». вскоре находит и пластиковую крышку отбрасывает в сторону, отчего та закатывается под ванну и попрыгунчиком отскакивает от бирюзового кафеля. графитового цвета непрозрачная бутылка, на ощупь в которой остаётся чуть больше половины чистящего средства, по губам мажет так же непристойно, как сестра, а на дух горчит. сначала сашенька ничего не понимает, допивая до дна. от подгоревшего жгучего кофе не отличить, поэтому он от него всегда отказывается, когда марк по утрам предлагает сварить. после прокашливается кровью, окрасившей бортик белоснежной ванны в алый фейерверк, и не успевает дальше вывернуть все внутренности наизнанку, как сваливается о твёрдый пол до ссадин на подбородке, сломанной челюсти и выемке на лобной кости черепа. всевышние инквизиторы сжигают его изнутри кислотами, щелочами и цитотоксическими агентами, выбивают зубы, словно лопают пузырьки на воздушной плёнке, и стирают его ангельский лик с картин прерафаэлитов, заменяя их геометрической абстракцией либо неопримитивизмом. из сына первого на свете человека, созданного по образу и подобию божьему, он превращается в набросок школьника, сделанного треморной рукой, и зовётся в быту неровным кругом, а в возвышенном обществе — эллипсом. впрочем, он мог бы и постараться, чтобы выглядеть лучше. ночью марк много думает о том, что таблетки-жемчужины у него воистину и абсолютно обязаны ассоциироваться с марго. марго — это маргарита, маргарита — «μαργαρίτης» с древнегреческого, один из эпитетов афродиты с прямым переводом «жемчуг». иначе не может быть. марго — та самая «a pearl» из песни митски, которая оседает в голове и постоянно крутится-вертится-сияет. сатира на навязчивую мысль, травму из прошлого, детский кошмар. в неё вгрызаешься пастью хищника, её раскатываешь по языку и вдавливаешь в нёбо, в ней растворяешься, ибо не в силах отпустить. она в ответ упрямо: «sorry, i don't want your touch», потому что в пятнадцать у неё были неблагополучные отношения с преподавателем, в семнадцать — неудачное двойное самоубийство со студентом последнего курса педагогического, а сейчас, в двадцать, дикий страх близости, фобия взаимной любви, отрицание чувств и боязнь быть рядом с марком. марк почти что мрак. а мрак — это карм. а карм — считай что карма. у него тягучесть в гласных как у её первой влюблённости, кудлатые волосы того же оттенка, родинка на ключице, манера покорно ждать, одержимость литературой и убитой поэзией, диковинка во взаимоотношениях с окружающими и смерть в глазах. взгляд у него настолько угольный, что в нём растворяется всякая надежда забыть прошлое. этого она и боится больше всего. — у нас под половицами трупы, — со смешинкой в прищуре взора говорит ей каждую ночь. марго отходит от кухонного стула, на котором у края стола сидит марк, и прислоняется лопатками к шкафчикам с прозрачными дверцами, за которыми пылится чайный сервиз, точно его не сегодня же и доставали. — сколько? — пальцы неторопливыми шагами натыкаются на оставленную с обеда доску. исполосована не хуже подростковых запястий. рядом покоится нож. — четыре. марк тоскливо упирается локтями в бёдра и окольцовывает лицо холодными ладонями. марго перед ним трясётся. не замерзает ведь? май длится год. столько же она избегает прямого с ним взгляда. обшитая чёрным кружевом антрацитовая юбка-плиссе, опять-таки то ли отданная, то ли подаренная лилей вкупе с винтажной блузкой вызывает траурный восторг и экстатическую податливость. май длится год. он до сих пор не знает, взаимно ли. — когда тебя вижу, начинаю задыхаться, — признаётся марго и лезвием вырисовывает узоры на изуродованной деревяшке. — а я гнить. — как же маяковская «лиличка»? — так она не лиле посвящена, а тебе. после этой фразы марк неизменно поднимается со стула и встаёт напротив марго, чтобы, пригнувшись, поймать шорох чужих стеклянных глаз. легче выловить падающую с неба звезду, избежать чёрного кота, переходящего дорогу в пятницу тринадцатого, отыскать ответ на вопрос о смысле жизни и остановить время-иллюзию. легче с марго не быть и всецело отдаться сестре сашеньки, если не ему самому, чем растворить жемчужину под языком и узнать правду. — надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа, — марк дрожащими пальцами сжимает край столешницы по обе стороны от покойного тела марго и осторожно приближается к её бледному лицу. — про тебя же. лезвие замирает в воздухе. — не надо этого, дай простимся сейчас, — губы искривляются в усмешке. — про меня. всякий раз как сигнал к действию, как прозвеневший таймер, сломанные тормоза у машины, в которую обязательно сядешь, зная это, как сломанный циркуль с вонзившейся под ноготь иглой. марк, честно, маяковского ненавидит, но послушно цитирует его известные стихи и оттягивает минуты, чтобы по прошествии трёх переместить заледеневшие от чувств ладони к шее марго, искусанную ухмылку — к её ухмылке, онемевший язык — к её языку. выразить двумя движениями по клыкам и нёбу «я тебя...» и тотчас отпрянуть, потому что серая хлопковая футболка покрывается стигматами крови, а плоть прорезается ножом. как ранее видел: под рёбрами, у печени, в желудке, на сердце и вдоль левой ключицы. всё, естественно, не сразу, но испуганно, точно, презренно и мантрой оцелованных губ марго «не тронь меня, не тронь меня, не тронь». коли сопротивляться не смеет, так покладисто погибает от её худых девичьих рук. безвольной зверушкой-волчком из детского сада падает в ноги ей и затыкает багряными руками рот, когда чувствует, как кровь сочится наружу. марго помадой не пользуется, но кровь марка на губах её выглядела бы прекраснее зарезанного трупа. «ноли мэ тангэрэ» — как восхитительно нарушать запрет, зная, что за его осуществление придётся поплатиться дешёвой жизнью. нож новогодней петардой взрывается, выскальзывая из трясущихся рук, и марго переступает красивое мёртвое тело, добегая до своей каморки. хлопок — дверь за собой закрывается на щеколду, хлопок — к отключённой люстре придвигается табурет, планируемый лилей выброситься как можно скорее, хлопок — из верхней полки комода достаётся оставленный матерью тугой шарф. хлопков не так много, но смысл один: они аплодисментами с последнего школьного звонка копились исключительно ради этого. остаётся посредственность и мизерность. остаётся сложить шарф надвое, обмотать пятью стежками один из концов и звенящую мигренью голову вдеть в петлю, точно своенравную нить в узкое ушко иглы. остаётся встать на табурет, пьяно раскачиваясь, завязать узел на крючковатом обороте люстры, изначально планируемом имитировать арабеск, и тыльной стороной ладони стереть чужие прикосновения губ. иногда взаимность должна умереть безответно. затем наступает рассвет. рождается новый день. продолжает благоденствовать май. стрелки часов совершают очередной оборот, делая нелепый круг, чтобы вернуться в начало. лилии вновь цветут, венки из одуванчиков привлекают пушистых шмелей, рубцы затягиваются и исчезают, дыхание восстанавливается. сашенька приносит лиле пряный букет, лиля богохульно-влюблённо целует брата в солнечную улыбку, марго готовит всем обед, нарезая овощи, фрукты и выпекая пирог, марк увеличивает громкость радио, заглушая посторонний шум и зачарованно глядя на золотистые завитки волос у тонкой шеи, которые до крапивного жжения хочется подойти и убрать, да нельзя. сашенька в покрасневшее ухо лили смущённо шепчет: — люблю. и прячется под мягкими-мягкими пуховыми одеялами и подушками, ненароком сбрасывая на цветочный ковёр льняную рубашку. лиля счастливо ловит его в объятия, этого херувимского посланника с небесными глазами, несущими свет, и повторяет то же самое сокровенное слово до тысячи раз. с кухни всё громче доносится мотив гитарных аккордов иностранной песни. марго виновато убирает лезвие между чужими пальцами и спешит достать праздничную салфетку, затыкая ей рану. кровь просачивается сквозь бумагу, разукрашивая на ней красным доселе бесцветный белый узор, а внимание марка ощущается всё явственнее, ласковой петлёй на глотке затягиваясь. — ты не настолько жестока, чтобы ранить меня без повода, — говорит он, накрывая ладонью её хрупкие руки. так моллюск закрывает створки, пряча в них жемчуг. — значит, повод ещё будет? марк ребячливо фыркает и сдерживает радостную улыбку. — конечно, — марго хмурится, слушая его откровенный бред. — я, кстати, очень люблю яблоки, плюшевые игрушки и конфеты с марципаном. — зачем ты мне об этом говоришь? — чтобы знала, что приносить на мою могилу. вишнёвый пирог стремительно подгорает по самому центру сладости и разбавляет аромат квартирного тления сожжёнными кисло-сладкими ягодами. никто ничего не принесёт. все умрут в один день.