Часть 1

За стеной       Погода стояла замечательная — лето, к счастью, пока уходить не собиралось. Было тепло, умеренно ветрено. В воздухе витал запах прохлады и каких-то полевых цветов. Солнце нагревало макушку, но не истязало тело раздражающим и выматывающим зноем. Одним словом, сейчас протекало то время, когда было можно, даже нужно, наслаждаться территорией за пределами пыльного, но мною горячо любимого города. Я потянул на себя стеклянную дверь и вошел внутрь киоска — очень хотелось пить. Интерьер предстал обыденный для такого рода заведений: кафельный пол когда-то был белым, витрины с рыбой когда-то были чистыми, продавщица когда-то была привлекательной. Я приветливо улыбнулся. Атмосфера была затхлая и удручающая, она давила на меня своей неблагородной несовершенностью. Сказывалась, возможно, моя давняя брезгливость, что тянулась со мной от самого детства и принесла мне немало жизненных трудностей. И сколько стараний ушло на избавление от этого моего недуга! И все впустую. Но сдаваться я не планировал, так как знал: именно эта особенность моего характера отделяла меня от идеала. А к совершенству нужно обязательно стремиться, как говорила моя мать. Кстати о ней. Именно эта женщина стала причиной моего сюда приезда. Прикрывшись проблемами со здоровьем, она вынудила меня потратить бензина на целых тридцать километров — именно столько составляла дорога до этого, будто богом забытого, места. Я, конечно, стряс с нее пару копеек, но это все равно не покрыло все мои расходы. Своими прихотями она определенно тянет меня вниз!       Но давайте не отходить от темы. Буквально в паре перекрестков отсюда находилось, да и находится сейчас, наше фамильное имение, которое разные невежи называли обидно дачею. Даже матушка грешила этим, но я ее быстро отучил — не стоит равняться на неучей. Там, в саду, рос виноград, из которого она впоследствии делала вино, да продавала потом на рынке. Мои убеждение о законности и, главное, о правильности подобных действий не производили на нее особого эффекта. Что ж, сама потом виновата будет. Но сейчас я великодушно решил, что все-таки помогу старушке с ее Изабеллой. Вторая половина сентября — время собирать урожай.       Я вышел из магазина. Дверь позади меня громко хлопнула, заставила меня даже пошатнуться от испуга. Какой-то я нервный сегодня — будто чего-то нависло над моей незнающей головой. Но в любом случае, я сбежал по каменной лесенке и запрыгнул в Ладу — мою красавицу. Любовно погладил руль, завел и покатился по узким проселочным тропинкам. Вскоре показался забор: проволочная заржавевшая сетка, натянутая по периметру участка. Я остановился под сгорбившимся фонарем, выкарабкался из кузова. Открывая калитку, зацепился плечом за край сетки — чуть не разодрал руку до крови, хотя и был в кофте. Зашел внутрь, загнал машину и выдохнул. Теперь-то можно и отдохнуть — прежде чем опять начать работать.       В доме было прохладно, хорошо. Устав с дороги, я плюхнулся на кровать, да так и уснул. Проснулся — уже вечерело. Второпях немного поработал в саду, а как зажглись по очереди все фонари вдоль дороги, пошел обратно в дом — что по темноте то шататься. Время было детское — и я стал искать себе занятие. Прошелся по этажам, не нашел ничего интересного, кроме старых книжек: видимо для Натальи Евгеньевны работа лучше любого досуга.       Но ничего — могу и почитать. Сел на кровать, прислонился к стене. Было некомфортно, и я подложил под поясницу пару подушек. Стало комфортно. Я открыл книгу. Слова начали складываться в предложения и рассказывать свою историю. Я плыл по течению этой реки, внимательно слушая. До поры до времени.       Тук-тук. Тук-тук. Через стены просачивались звуки последовательных ударов. Сначала я пытался их игнорировать, но потом мной овладело раздражение, а следом и обычное человеческое любопытство — я решил разобраться, в чем же дело. Спустился на первый этаж, распахнул дверь и выбежал на улицу, недовольно топая ногами. Поцокав по лестнице, соскочил на деревянный помост и спустился на рыхлую землю. Начал обходить здание. Скоро обход закончился — меня остановил забор. За ним начинался другой участок, уже не мне принадлежавший. Я еще раз посмотрел на свой дом и понял причину шума — к нему вплотную походил чужой домишко с другого участка. Вместе они закрывали отсутствующую в том месте ограду и защищали территории друг от друга лучше любого забора. Видно именно оттуда и доносился стук. Я открыл калитку, вышел на ничейную территорию. Вход к моему соседу оказался открыт. Я без лишних церемоний зашел внутрь и осмотрелся. Все было запущено. Кругом сорняки, деревья пересохли. Лоза, что висела на заборе, давно увяла. С дома чуть ли не сыпалась старая краска. Мои заглядывания в окно не увенчались успехом — стекла были мутные настолько, что понять по ним было можно только то, что внутри горит свет. Я осторожно, постепенно сбавляя шаг, подкрался к входной двери. Нет, я не боялся. Просто мало ли что.       На мой стук никто не ответил, только шум на секунду остановился. Я молчал. Человек за дверью тоже. А затем продолжил колотить. Я набрался смелости и отворил дверь — она также как калитка была открыта. И увидел его. Молодой паренек, лет на десять меня помоложе, словно дикий зверь бился об стену, словно рысь на прутья клетки кидался. Волосы взъерошены, глаза красные, заплаканные. И скулит, как собака подранная. Отчаянно. И только для него понятно, что он сказать пытается. Мой взгляд прошелся по комнате. Кругом бардак: сумки, бутылки, картонные коробки и полиэтиленовые пакеты были наспех разбросаны по всем углам. И лишь центра комнаты — квадратный обеденный стол, укрытый пыльной советской скатертью — был чист от различного рода мусора. На столешнице гордо восседала открытая бутылка водки. И было видно, что именно она в этой комнате главная. Но я все же решил поговорить с пареньком. Он свернулся клубком в углу и вперил в меня свой мутный взгляд. — Ты кто? — Сосед. — отвечал я. — Пришел познакомиться. Он удивленно прищурился. — В десять вечера? — Да, почему нет…просто шум услышал, вот и… зашел. Парень привстал, глянул на меня оценивающе. Отчего-то зашипел ноздрями, но вроде агрессию не проявлял. Подошел ближе и сурово уставился на меня блестящими глазами. — Не мент? Только честно. — Похож? — Да черт вас, тварей, разберешь. Ответь, а. И в глаза, в глаза смотри. Не виляй по сторонам. Точно? Обещаешь? Прям клянешься? — он наклонился, внимательно наблюдая за мной. — Ой, дурак… родными не клянутся, дурачье! Слово дай и все. Все, садись. И усадил меня на стул. Тот проскрипел под моим весом, но вроде устоял. Паренек уткнулся в ладони не пару секунд, видно слезы вытирал, да потом взял ловко бутылку и одной рукой два стакана наполнил. Свой сразу проглотил, мне мой протянул. Я же до сих пор находился в некотором замешательстве от такого неформального стиля общения — давно не слышал чего-то подобного в мою сторону от какого-то подростка; но все-таки не стал вставать в позу, хотя мог, и решил ради приличия один раз с ним чокнуться, сказав, правда, сразу, что больше сегодня не буду — мне от алкоголя, крепкого особенно, становится дурно — это я знал на опыте. Он кивнул рассеяно, да в стену уставился, на часы круглые, старые. А они тик-так, тик-так. Будто пульс отмеряли: когда весело человеку, пульс ускорялся — время быстрее шло; когда плохо было, наоборот, замедлялся — время как жвачкой тянуло. Наводили, в общем, они своим тиканьем на мысли больше философские: вот, для паренька этого, время бежало или ползло? А может и остановилось вовсе? Так, с первого взгляда, и не скажешь. — Сколько тебе, парень? — Девятнадцать. — Что делаешь тут? — Не видишь, что ли? Сижу, пью. — А чего пьешь? — Да водку пью. — Нет, я в плане почему? — А что делать то еще? — усмехнулся он — Все, что мог, я уже наделал… — Ты ж молодой такой… найди занятие какое-нибудь. Он рассмеялся. — Если б в этом проблема была… — нахмурился мой собеседник: не знал видимо, стоит ли ему продолжать свою мысль. — Все вы сразу советами мне в рожу тычете, хотя в ситуации абсолютно не разбираетесь… абсолютно. Никто. Только судите, да свою правду мне пытаетесь внушить. Эх… Он грустно икнул, да разочарованно вздохнул. От него заметно несло спиртом, вот, видимо поэтому, и потянуло его на абстрактные монологи о жизни. Я человек, в основном, не корыстный; но сейчас: когда так близка и осязаема была возможность вытянуть из него какую-нибудь стоящую историю, чтобы впоследствии взять ее за основу небольшого рассказа, я, скажу честно, решил воспользоваться состоянием моего собеседника: все чаще по моей воле наполнялись наши стаканы — все быстрее он стал пьянеть, рассказывая мне все больше интересной мне информации. Вы можете меня судить, но знайте: это уже ничего не изменит, его судьба к тому моменту все равно была предрешена. Наш разговор был долгий и не всегда интересный; важный одними деталями и перегруженных ненужными другими. Что представляет интерес именно для вас, я не знаю, поэтому постарался уместить побольше — в этом моя миссия как человека, увидевшего и услышавшего всю эту историю. *** — … — Я, знаешь, настолько глупо все прое… терял. — опять завел он свою шарманку. — Если бы я знал, к чему это все приведет, ни в жизнь бы у этого Шнура работу не взял. Если б… — Давай по порядку, еще раз. С чего ты вообще к нему пошел? — Да деньги мне нужны были. У меня дома Витька, один, есть ему банально нечего было, а мамаша его опять в запое уж неделю. Делать то мне что надо было? — он глянул на меня мутными глазами. — А тот деньги хорошие предлагал. Хорошие… но работать нужно было с более серьезными… веществами — отсюда эти хорошие деньги и появлялись. Я значит, подумал, подумал, да… да и согласился. Что мне терять то? Так я думал. Вот и додумался… — Какого плана работа? — поинтересовался я. — В чем твои обязанности были то? — Да обычный кладмен. — покачал головой он. — Товар забрал, товар перенес в другое место, товар спрятал, товар сфоткал, получил деньги. Просто и быстро. Абсолютно, правда, ненадежно, но мне как-то везло — все в целости и сохранности доходило до клиентов, и никто не жаловался. Можно даже сказать, что я сделал там что-то вроде небольшой карьеры… — его лицо отобразило непонятное выражение: слишком грустное для улыбки, которой оно фактически являлось. — С течением времени мне стали доверять все большие партии и, вследствие этого, я получал все большие деньги. На эти деньги мы и выживали: Витек, мама и я. На троих вполне хватало. Даже на Агату еще что-то оставалось: подарки всякие, киношки с кафешками… Я нахмурился, пытаясь вспомнить последнее имя среди всего того множества, произнесённого за этим столом. Он разве говорил про кого-то, кого так звали? — Агата? — решил не мучить я себя догадками. Он вытянул лицо. — Я не рассказывал? — Нет еще. Он рассеяно усмехнулся. — Да… должен был. — Да не рассказывал, говорю тебе. — Ну ладно тогда. — его рука наполнила еще один стакан. — Тогда расскажу. Отводил я как-то Витька в детский сад — мать опять его была не в… в нужной кондиции. Ему лет шесть было, мне, получается, тогда… лет семнадцать. А ей, молодой помощнице воспитателя, было что-то около… пятнадцати. Кстати, — его мозолистый палец взмылся в воздух. — Если ты тоже, как и я когда-то, удивился, кто взял девятиклассницу на работу, то уточню, что узнал впоследствии, что главным воспитателем была ее мать… — он раскинул руки, все видом показывая, что теперь для нас, таких любопытных, все стало на свои места. — Вот и взяли ее на подработку летнюю. Когда я приходил забирать брата, у нас всегда завязывался какой-то бессмысленный, но … очень для меня важный, как оказывалось, диалог. Мы болтали: ни о чем и обо всем одновременно. Мы спорили. И всегда, когда я оказывался на этом поприще победителем, она обиженно надувала свои губки. Будто… ребенок. — он ловким движением осушил стакан. — Но глаза были взрослыми и понимающими. Как будто она проигрывала специально, чтобы поднять меня с того дна, на которое я медленно погружался, поддержать каким-то образом. Как будто она видела во мне что-то, на что никто другой не хотел обращать свое внимание. — он усмехнулся. — Я знаю, звучит это все наивно и… странно, но мне правда так казалось — я хотел в это верить. Верить в то… в то, что она была тем человеком, тем единственным человеком, которому не было плевать на меня. — он громко втянул ноздрями воздух. — Я влюбился. Она не была против. Может ради какого-то статуса, может просто по глупости — мне без разницы, я лишь хотел, чтобы она была рядом. Мы стали общаться больше, не только в том старом садике, но и за его пределами — мы перестали разговаривать, да и жить по воле случая, мы стали этот случай создавать. И тут, думал я, она точно поймет, кому она так опрометчиво дала возможность приблизиться: сводящий концы с концами считай ребенок, который по выходным продает паленые поды своим одноклассникам — наркобарон недоделанный; без отца и будущего; с уже на тот момент безработной матерью-алкоголичкой, да с пятилетним братом на руках. О чем она думала только, интересно…       И тут же пустился в философские размышления: — Может, нужен было ей кто-то, о ком она могла заботиться? Кто бы морально на нее опирался и зависел от общения с ней, как наркоман? Не знаю… Может, как и мать ее, жена какого-то там генерала, ну, или… или военного, короче, не знаю, которая хотела жить с мужем страдальцем, которого приходилось поддерживать постоянно, да успокаивать своими женскими чарами, так и дочка ее что-то похожее во мне разглядела? Что-то неотесанно грубое, но определенно ранимое, требующее аккуратного, безвозмездно альтруистического отношения. Может, думала она, что ее призвание как женщины — сделать из меня человека? А самой впоследствии стоять рядом и гордиться тем, кем я стал. Будто мама рядом со своим ребенком. Будто яблоня рядом со своим яблочком… Парень взял со стола яблоко, большое и красное. Посмотрел на него ненавистно. Поднес к губам, вдохнул глубоко его фруктовый аромат. Да и закусил им следующий опрокинутый стаканчик. Когда паренек пил, то опрокидывал голову, устремляя взгляд в потолок и, следственно, на меня не смотрел. Я в это время втихую вылил свою стопку в цветок, сморщился, гаркнул, чтобы подозрения от себя отвести, да продолжил слушать. Но он нахмурился и замолк. Глаза покраснели, видимо, воспоминания нахлынули. И неудивительно — алкоголь неплохо так пробивает на сентиментальные мысли…       Но меня, как слушателя, это обстоятельство категорически не устраивало. И вскоре я предпринял попытку растормошить его вывернутую душу на продолжение истории: — Так. И что дальше случилось? — нетерпеливо начал я. — Дальше я со Шнуром встретился… ну, чтобы денег добыть… — А с Агатой? Вы до сих пор… вместе? — Нет. — А почему? Произошло что-то? Он вперил взгляд в пол. Его мысли путались. — Я… Когда я… — он силился продолжить историю, но не мог найти подходящих слов. — Когда умерла мама, я…немного загрустил. Даже не из-за ее смерти — это было неизбежно при ее образе жизни. Только вот… — он поднял стакан с водкой, указывая на бултыхающуюся в нем жидкость, знаменуя длительное отхождение от основного повествования в сторону более старых воспоминаний, являющихся основанием для всего далее в его жизни произошедшего. — Алкоголь уничтожил ее печень, это правда. Но еще раньше она сама уничтожила в себе свою личность, стараясь заглушить ту боль, что она испытывала после… после того, как…как папа… — он глубоко вздохнул. — Разбился. Авария. Говорили, страшная авария… мама загрустила. сильно довольно. И вскоре запила. Я сначала на нее обижался, но потом понял, что… по-другому она не может. И это вроде плохо, но дальше то что? От понимания, что она делает что-то ни так, никому лучше не становилось. И ничего не менялось. Так, как быть должно, разбилось об то, как было на самом деле. Ее швыряли с одной работы на другую, не давая ей никакого спокойствия, хотя бы временного, чтобы перевести дух и понять, как жить дальше, после того, как умер главный человек в ее жизни. К сожалению, этим человеком был не я… и к сожалению не только для меня, но и для нее; ведь если бы в ее внутренних жизненных акцентах, сложилось бы такое распределение своей… любви, то, наверное, ей бы было легче жить. Она бы наверняка, чтобы облегчить свою боль, посвятила бы себя с головой моему воспитанию, … и всем от этого было бы только лучше, ведь так? Вероятно, но… какая разница, что могло было бы быть, когда мы имеем, что имеем? — он облизнул пересохшие губы, протер влажные глаза. — И ее ведь ненавидели. Ее презирали — я видел это в глазах остальных людей. За то, что она пьет. За то, как она выглядит. За то, как суетливо она двигается, как двигаются только зависимые люди. А рядом с ней ненавидели и меня. За то, видимо, что я находился с ней рядом. И о чем с этими людьми можно разговаривать? Эти люди придумывают, что такое хорошо, а что такое плохо, но сами творят ужасные вещи, которые просто не являются плохими в их понимании, но является такими фактически. Почему, скажи, мораль придумывали те люди, кто абсолютно без понятия, как сложно устроена жизнь? Зачем нужно это деление на черное и белое, на правильное и не правильное, если оно приносит лишь страдания. Для меня точно. «Чтобы поддерживать порядок в обществе» — как-то мне ответила моя учительница по обществознанию. Да? — он усмехнулся. — А почему за этот порядок должен страдать я? На этот вопрос не требовалось ответа, но паренек, будто ждал его: он смотрел на меня внимательно, крепко цепляясь своим острым взглядом за мои возможные мысли. Но затем продолжил сам: — И к чему тогда эта мораль? К чему эти выдуманные обществом правила поведения, которым следовать невозможно? Невозможно. И по этим правилам мы судим людей, сажаем их за решетку, убиваем. Мы сами придумываем вещи, за которые будем впоследствии порицать другу друга, уничтожать. Мы сами! Разве это не абсурд? Разве не само общество создает монстров, которых потом так рьяно уничтожает? Которых ненавидит. И которые в свою очередь разрывают общество, рушат судьбы и тем самым создают еще больше чудовищ. Разве мы не боремся против себя же? С собственной тенью. Мы делим друг друга на людей и нелюдей, на человеческое и бесчеловечное. Но мы забываем: все, что в нас есть — человеческое, самое отвратительное и самое прекрасное. Самая поганая бесчеловечная тварь выросла в том же обществе, что и мы! Родилась обычным младенцем. Она человек, и всегда им будет. Таким же человеком как и любой другой человек в нашем мире. И почему кто-то решил, что человеческое — самое прекрасное в человеке? Что за лицемерие и бахвальство! В самом отвратительном поступке больше человеческого, чем в тех «правильных» образцах поведения, которые мы сами себе диктуем! Опираясь на то, что правильно, мы забываем, что по-настоящему важно. Забываем, что жизни плевать на эти образцы, и если она захочет, сделает из абсолютного приторного альтруиста полнейшее чудовище. И никто не сможет с этим ничего сделать. Пылающий огонь в его глазах погас после очередного стакана. Тот охладил душу, успокоил бегающие зрачки. Мой собеседник виновато насупился, словно провинившийся ребенок. — Я о чем вообще? — протянул паренек задумчиво. — А, точно. Агата. На чем я закончил то? — он задумался. — Мм. Помню. В общем, когда умерла мама, я загрустил. И хоть как мать она умерла для меня еще раньше, но ее окончательная клиническая смерть, стала причиной многих болезненных дней, в процессе которых я вспоминал то время, где все еще было хорошо. Где был жив отец, а я был единственным ребенком. — он тускло улыбнулся. — Но еще острее втыкались в мой мозг воспоминания о том, когда все полетело вниз. Когда мама с младенцем на руках — моим младшим братом — подошла к телефону. И услышала мужской голос, который сказал то, что, если смотреть вперед, станет началом конца. Ее муж разбился. И она тоже тогда разбилась. И сколько она не пыталась впоследствии склеиться обратно, все рушилось вновь. Все тлело. Она тлела. И постепенно рассыпалась до основания. Он растер глаза и продолжил: — Брата после ее смерти забрали в детдом. Ему вот-вот исполнилось семь. А мне восемнадцать. Я не хотел, чтобы он уходил. Я не хотел, чтобы его забирали. Я старался добиться опеки, но… кто стал меня слушать? Кому сдался какой-то сопляк, торчок недоделанный? Я ходил к нему каждый день, спрашивал все ли у него в порядке… а он был настолько маленьким, что не понимал до конца, какой ужас произошел в нашем маленьком семейном мире. Он улыбался, смеялся. А я не мог. Я ничего не мог для него сделать. И тогда я понял, что я абсолютное ничтожество: отныне я не был братом — Витька забрали от меня; отныне я не был сыном — никого из родителей уже не было в живых; отныне я стал почти никем. У меня осталась только Агата. Но мне нужно было больше. И я стал искать. И в процессе поисков дошел до того, что стал воровать товар. Да… Маленькими дозами — думал, никто не заметит. Но они заметили. — он глупо рассмеялся. — И объяснили мне, что я не там ищу. Парень поднял левую руку из-под стола, поднеся ее к моему лицу. На кисти не хватало двух пальцев — вместо них торчали лишь маленькие обрубки. Он проследил за моей реакцией и улыбнулся, довольный произведённым эффектом. — Я больше не воровал. Взял еще всего пару заказов, а потом и ушел оттуда с концами, но… начало было положено — маховик закрутился. Дозу хотелось очень сильно. И я нашел гениальный, как мне казалось, выход. Пересесть на алкоголь, а потом бросить и его. К тому же спирт мне продавали официально и в любых количествах, которых мог потянуть мой бюджет. Но выход оказался ответвлением. И вскоре я стал алкоголиком. Он грустно цокнул красным языком и скорчил непонятную гримасу. Что она значила: гнев, сожаление или глубокую хроническую усталость — было непонятно. — А что Агата? — в свою очередь поинтересовался я. — Ну, вы же с ней разговаривали об этом? — Мы? Да. — рассеяно отвечал он. — Она мне, если честно, про водку и сказала, да… что мне нужно завязывать… ну, и так далее, как по методичке. Она часто, вообще, со мной разговаривала. Пыталась мне внушить разное. Пыталась поддерживать. А я… я такой человек, что сложно мне было кому-то полностью довериться, так как за свою жизнь не раз я был свидетелем того, как мир вокруг меня, такой каким я его знал, рушился и рассыпался в прах. Я не был способен к нормальным человеческим отношениям. Я чувствовал, да и жил, наполовину, потому что вторая половина металась в неверии и панике. Я не мог любить кого-то полностью, ведь постоянно ожидал предательства, я подсознательно боялся срастаться с кем-то в одно целое; потому что впоследствии, верил я, этот человек обязательно исчезнет, растворится, забрав с собой самую лучшую мою часть, и почва под моими ступнями опять превратится в пепел. Опять. И это я уже не смогу пережить. И у меня снова образуется огромная дыра: на все тело, на весь разум, на всю душу. Так было с мамой. Так, я верил, будет и с Агатой. И я оказался прав. — он печально усмехнулся. — Только, вот, в этом виноват я сам, если подумать. Ведь я верил отчаянно, что все будет именно так, что… так и случилось. Я все сделала для этого. Я разрушил все, что у меня осталось, потому что до ужаса боялся это потерять. — он рассмеялся. — Какой глупый абсурд! Как глупо я устроен. Как глупо устроен этот мир… Парень опять уставился на часы. А они тик-так, тик-так. Все равно им на обстоятельства, все равно им на людей. Их работа — тик-так, тик-так. — Не верил я до конца, что она мне помочь хочет. Хотел верить, но не мог. И назло ей начал делать. Она говорит, не пей. А я пойду и нажрусь. Приду, улыбнусь виновато. Она и простит. Спроси меня зачем, не отвечу. Не знаю потому что. Потому что идиот. Потому что моральный калека. Маленький мальчик, которого кинули на мороз и сказали, чтоб выживал. Он выжил, окаменел внутри, ругаться научился, снаркоманился. Но мальчиком и остался. Глаза его помутнели — паренек задумался. Все глубже он погружался в свои воспоминания. Все глубже он вяз в этом болоте. Все отчетливей он вспоминал фрагменты той боли, что привела его к этому самому моменту. Втянув пыльный воздух покрасневшими ноздрями, собравшись с мыслями, он продолжил: — Я загулял. Пропаду, бывает, на пару дней, затем появлюсь, как ни в чем не бывало. Она простит. Всегда прощала. Думал, всегда прощать и будет. Но потом случилось то, что вытерпеть она не смогла…       Он запнулся, не зная как продолжить. Заскрежетал зубами, силясь выдавить хоть одно слово. А часики тик-так, тик-так. — Я как-то был на одной квартире. — наконец начал он. — Потрепанная двушка в хрущовке на окраине. Там то ли кто-то за что-то проставлялся, то ли просто подростки выпить собрались, не знаю. Меня попросили купить алкоголь — какая шутка: из этих будущих алкоголиков не было почти никого, кому бы официально продали этот самый алкоголь. Я согласился — это их выбор: а они мне ведь еще сверху обещали накинуть. Я даже оставаться то не планировал. Что мне с малолетками то бухать? — усмехнулся он. — Но в итоге я остался — почему, понятия не имею. Я хотел бы сказать, что это решение было спонтанным и впоследствии обвинить во всем дальше произошедшем стечение обстоятельств, случай… переобуться резко и фаталистом заделаться, чтобы себя обелить, но… какой в этом сейчас смысл? Кого мне уже обманывать? Себя, тебя? Я правду и так знаю, а на то, какое мнение ты обо мне сложишь мне абсолютно наплевать. Он невнятно ухмыльнулся. Определенно, этой ухмылкой он хотел что-то сказать, показать, но его мимика, как и у любого, уже довольно пьяного человека, была гипертрофирована, и слабо выражала реальные эмоции человека, сидящего по ту сторону мутных зрачков. — Я недавно осознал, что уже в алкомаркете точно знал, что останусь в тот день на квартире. Иначе, для кого тогда купил я на оставшиеся от детского пива деньги хороший выдержки коньяк, если не для себя? Вещь удивительная: занеся пакет на лестничную площадку, я с таким удивлением обнаружил в нем эту бутылку, будто не я самостоятельно покупал ее тридцать минут назад. И подумал я тогда, что это определенно знак свыше, что надо остаться обязательно. — его губы скривились в опустошённой ухмылке. — Ну, я и остался, планируя провести тот вечер в такой незаурядной стеклянной кампании. И поначалу все так и шло: детишки занимались своими веселыми кампанейскими делами, а я своими. Менее кампанейскими, но не менее веселыми. А затем подошла одна девушка. На лице тонны тональника, макияж — все как полагается современной маленькой девочке. Но я был уже вполне… — он сделал жест на у шеи. — И поэтому маленькая девочка превратилась во… взрослую девочку — девушку, короче. Да… сейчас для меня это очевидно, но тогда… тогда я видел мир через пивное стеклышко — искажены цвета, искажены формы, искажена сама суть. Все, что я помню — фрагменты. Воспоминаний. Образов. Взглядов. Переплетающихся рук. Обнаженных бедер. Фрагменты запахов и чувств, форм и ощущений. Проснувшись, я сбежал, ушел в отвратительнейшем расположении духа: коньяк оказался дешевым пойлом, а я дешевой мразью. Неприятные для осознания истины на следующее утро. — паренек проглотил еще рюмку и оперся руками на деревянную столешницу, обхватив ладонями виляющую из стороны в сторону голову. — Прошла неделя. Все было хорошо — насколько это было возможно в моей жизни. А потом как-то позвонил я Агате… а она не ответила. Никогда почти такого не было, поэтому меня это насторожило. Я начал обзванивать ее подруг: а они все будто ждали моих звонков, будто знали… а потом… назначили они встречу ближайшем парке, сказали Агата там будет, что по делам она там… А я понял уже, что там у нее за дела; понимал, что она уже все знает, вот, поэтому заранее и выпил для смелости, чтобы дрожь унять. Глупо? — да, глупо. Я пришел, в приветствие получил пощечину. Градус во мне возмутился произошедшему, а я… я реальный уже просто устал. От всего, что вокруг меня творилось. Я реальный тогда уснул, спрятался, как маленький мальчик под одеялом от бабайки прячется. Сказал, я в домике. Что я ни в чем не виноват. Что вмешиваться не собираюсь. Что градус вместо меня разберется. Градус спорил, градус оправдывался, градус оскорблял. А я… я в домике. Я не виноват. Потом градус услышал, что та девочка беременна и спросил у меня, что ему делать. А я не знал. Я ничего не знал. Я ничего не контролировал. И градус от безысходности пошел в атаку. Я не помню, что я тогда говорил. Я не помню, что она мне отвечала. Но помню… потом я… я…       Парень перевел пустой взгляд в окно — столько раз он, наверное, прогонял в памяти эти болезненные воспоминания, качал по венам эту ртуть, что остались внутри лишь остатки тех воспоминаний и чувств — остальное все выгорело, превратившись в соленые слезы. Но в окне было темно. Там не было ответа почему. Он отвернулся. — Я ее ударил. Наверняка, мне сильно не понравились какие-то ее слова. Наверняка, они были правдой. Наверняка, все могло бы сложиться иначе. Наверняка. Но я ударил, это главное. Это факт. И с ним бессмысленно спорить. Она ушла — я нахерачился. Все закончилось в тот день. Прожекторы вырубились, и наступила тьма. Тишину разрезали лишь звон стекла и звук льющейся жидкости. После продолжительного молчания, он вновь подал голос: — Через пару дней ко мне пришли люди и… и арестовали меня по подозрению в изнасиловании несовершелетней Куликовой И.В. — его глаза потупились. — Я, конечно же, попросил адвоката, и тот добился, чтобы меня отпустили под расписку. — он усмехнулся. — Да, та девка из хрущовки накатала на меня заяву. Какая глупость… Адвокат был государственным и сразу дал мне понять, что оправдаться я не смогу — начал мне про сокращения срока затирать, что сказать я что-то должен. На нормального адвоката у меня, понятное дело, денег не было… да где его брать то, я даже не знаю. А потом… потом ко мне зашел отец Агаты… и я не был уверен, что смогу пережить этот диалог, но мне как-то повезло, и… он не убил меня на месте, по крайней мере. Но пообещал мне, поклялся всей силой души, что я сдохну под шконкой за то, что сделал с его дочерью. Ни одна эмоция не обезобразила его молодое лицо — он будто не о себе говорил; а через время добавил отстраненно: — И тогда я окончательно понял, что… что так и будет. — А Агата? — удивился я. — Она же должна была знать, что ты не насиловал ту девочку? — Наверняка. — он пожал плечами. — Наверняка это было что-то вроде мести за то, что… что я… ну, ты меня понял. Просто… я слышал, что именно Агата, а точнее ее отец, действующий ее рукой, уговоривший ее в том, что меня нужно изолировать общества и моего будущего; так вот, именно Агата уговорила эту Куликову И.В. — боже, я даже не знаю ее имени — пойти в полицию. Я не знаю точно, что было у нее внутри: возможно ей было больно делать это, возможно нет, но Агата… я не стал ее ненавидеть после этого, в общем. Потому что… потому что я не хочу ненавидеть самое прекрасное, что было в моей жизни, понимаешь? Лучше я буду думать о собственном предательстве, чем о ее, потому что иначе… иначе все мои воспоминания, которыми мне и осталось только жить, будут отравлены моей к ней ненавистью. А я этого не хочу. Я не хочу…       Мы замолкли. Не знал я, что говорить то толком. Пробила полночь. Часы звякнули. У бутылки дно начало проглядываться. Разговор опять завязался, но на темы более отстраненные, которые я всеми силами старался привести обратно к руслу его повествования; и уже вскоре мы достигли чего-то к этому близкого: — Ты сидишь тут и пытаешься виноватых найти, не понимая, что вина, по сути, субъективней, чем правда. Наверняка, задаешься вопросом, как бы оправдать мои поступки, найти их единственную причину, ведь я — рассказчик. — он усмехнулся. — А раз история рассказана с моей стороны, так и ты, волей-неволей, пытаешься мне сострадать, да эмпатию свою высказывать. Себя ставишь на мое место… Не надо. Не надо, слышишь? Я мразью стал не без причины, это правда. Как и любое зло является лишь ответной реакцией на окружающие обстоятельства, так и я не просто так стал таким. Но то, что у моих пороков есть оправдание, не значит, что мне стоит сострадать, что меня стоит любить… хоть кому-то. Ведь я не заслужил… этого сострадания. Я ничего не заслужил. Я даже жить не заслужил. Все, что я могу сделать для мира полезное, так это уничтожить свое в нем присутствие. Вот. — он поднял над головой уже почти пустую бутылку; его лицо изобразило подобие улыбки. — Вот эта штука, надеюсь, убьет меня быстрее, чем когда-то убило мою мать — не хочу ждать так долго. Ведь я настолько слаб, что даже вскрыться по-человечески не могу. — он мотнул на лежащий неподалеку нож. — Я пробовал, не раз. И незадолго, кстати, до твоего прихода — все тщетно. Все… Я даже не знаю, что это: абсурдный инстинкт самосохранения, или же обычная человеческая жалость к самому себе. Не знаю, честно — просто не могу и все. Рука не слушается. Как и все тело, в принципе — потому что не хотел я никогда делать то, что натворил; становиться тем, кем стал… Все это происходило будто без моего участия, но… если подумать, с моего молчаливого согласия, которое и было проявлением моей личностной неполноценности, слабости. Такая глупость… Как глупо, глупо я устроен… Мой собеседник поник, и было ощущение, что вот-вот был готов рассыпаться. Времени у меня оставалось не так уж много. — А что… что ты, собственно, тут делаешь то? Как тебя отпустили загород? Что суд решил в итоге? — А что он мог решить в нашем черно-белом мире? В нашем черно-белом мире все решается просто. И как же может быть иначе, если у системы правосудия есть только два варианта: виновен и невиновен. А между пустота — и именно в ней находится истина. Удивительно. Парадоксально. Глупо. Как глупо все устроено… Он не отвечал прямо, и мне пришлось переспросить: — А делаешь то тут ты что? — Да я… я уже несколько дней тут… прячусь. И тут все стало на свои места. — Постой, ты, что, сбежал из-под суда? Он задумался. — Получается, что так. — И на что же ты рассчитываешь? — Я? — он скуксился. — Не знаю. На этом он и закончил — замолчал, а я решил больше ничего не спрашивать. И так уже вытянул из него все, что, наверное, только мог. Меня клонило в сон: то ли от времени, то ли от алкоголя, то ли от всего вместе. Его, видимо, тоже — он то и дело ловил падающую вниз голову расторопными пальцами, да ставил ее на место, неприятно морщась. Прошло довольно длительное время, прежде чем зашуршало что-то в темноте такое, будто ерзающее, место себе найти не способное — смотрю: это он в ладони уткнулся, да хнычет, по-детски поскуливает. Я замялся неловко: руку поднял, руку опустил, в карман убрал. — Паренек, ты чего? — приблизился я. — Все нормально?       Слеза покатилась по его щеке, вымывая остатки воспоминаний. Вымывая и все остальное, оставленное бы навсегда где-то в глубине, если бы не сегодняшний вечер, так плавно перетекающий в ночь: — Когда я был маленьким, мы с родителями часто сюда ездили. — опустошенно начал он. — На эту самую дачу. В этот самый дом. Тут все такое. — парень нахмурился, задумавшись. — Как будто абсолютно ничего не изменилось с того времени. Тот же стол. Те же стулья. И часы, посмотри на эти гребанные часы. — он кивнул на стену. — Даже они уже не идут в этом чертовом доме! Уже лет десять, наверное… — В смысле не идут? — опешил я. — Вот же они… Я спешно обернулся на стену и стал усердно вглядываться в лакированный циферблат. И не мог поверить. Часы не шли. Не бегали выцветшие стрелки по кругу, двигая время вперед. Все на них застыло, и, судя по их внешнему виду, случилось это и вправду многие годы назад. Но ведь я точно весь вечер слышал их бесперебойное тиканье! Точно не раз оборачивался, чтобы посмотреть время! Я помню это отчетливо, ведь делал я это определенно недавно, и, определенно, делал взаправду. Я же не сошел с ума? Не знаю. Но сейчас они точно застыли, и с этим было бесполезно спорить. Но почему? Это же абсурд какой-то! Да… Я, видимо, действительно выпил лишнего… Ну, или в этом событии зарыт какой-то потаенный смысл, мне в тот момент не понятный, какой-то божественный знак — я не знаю. Говорю лишь, что помню. А это я помню подробнейшим образом…       Парень глубоко затянул ноздрями затхлый воздух. — Даже пахнет также. Одним словом, время здесь будто застыло. Будто… — он запнулся. — Будто ничего и не происходило страшного. Будто все это лишь странный сон, а родители просто вышли в магазин и скоро вернутся.       Его лицо прояснила мечтательная улыбка, и он пустился абстракцию: — И опять мама сильнее всех в мире, а я опять боюсь в квартире оставаться один. Опять трава мне по пояс, а камыши, как деревья сейчас, устремляются ввысь. Все такое большое, в какой-то мере страшное, но определенно теплое и доброе. Я снова маленький, беззащитный, немного жалкий, но по-настоящему счастливый человек. И то счастье, что будет временами случаться со мною потом, ни в какие сравнения не идет с этим, абсолютно всепоглощающим счастьем от обычных, даже примитивных, вещей. Вся моя дальнейшая жизнь — грязная и неотесанная, будто больная. И последние воспоминания, когда я был здоров, именно отсюда. Именно из этой гребанной комнаты… Он обессиленно оперся на руку, забулькал заложенным от плача носом. Сдул упавший на лоб локон и посмотрел куда-то сквозь меня, на несуществующую в пространстве точку. — К нам часто сюда приходили гости. Не знаю, кто были все эти люди, но для родителей они… они были чем-то важным — так мне тогда казалось. Но в любом случае — они были определенно не чужими. Видимо, их студенческие друзья. Они приносили еду, закуски, и, когда я ложился спать — а это всегда было довольно рано — все взрослые собирались за этим самым столом и о чем-то долго разговаривали. О чем они могли так долго общаться? О будущем? О прошлом? О настоящем? Да без разницы. О чем бы они тогда не говорили, чтобы они тогда не планировали, все впоследствии пошло совсем по-другому пути. И когда умер отец, они все испарились. Может, они были обычными общественными паразитами, а может, это мама нашла себе более пьющих друзей, а этих забыла навсегда. А может все это случилось последовательно и одно за другим следовало — не знаю. Не был я тогда в сознательном возрасте. Да и никогда, похоже, не был я в сознательном возрасте. — он зажевал нижнюю губу. — Но не об этом. Когда приходили эти люди, я ни о чем, об этом не знал, ведь был я будущее видеть не способен, и не было оно таким определенным и бесповоротным, как сейчас. Да и не думал я тогда о будущем. Глуп я был тогда. Глуп я был всегда. Но… но ведь в неведении есть истинное счастье, правда? — он грустно ухмыльнулся. — Похоже на правду. Он глубоко вздохнул, сдерживая слезы. Перевел дыхание и продолжил: — Я, как и любой ребенок, не любил оставаться один. Это потом, когда в твоей бестолковой голове, прорастут ростки к собственной эмансипации, остаться одному, а еще лучше навсегда, будет сродни мечте, но тогда… тогда это было самым большим страхом. И ночью было темно. И ночью было страшно. И я помню, как усиленно старался не поддаваться этой детской панике, чтобы выглядеть храбрым во взрослых глазах. Хотя бы выглядеть. Но бывало… я сдавался. И бежал на эту самую кухню, бежал к ней, чтобы она меня успокоила. И она успокаивала. И вроде бы все хорошо, но… как часто гости приходили к нам, так и мы, бывало, ходили скоротать вечер к кому-то еще. Иногда меня брали, иногда нет — зависело от времени. И так как мой страх и не собирался проходить, то нам приходилось что-то с этим делать. И мама придумала одну вещь. Не знаю, подсмотрела ли на где-то эту идею, или создала собственноручно, но она работала. Мама как-то сказала, что когда мне будет страшно, а ее рядом не будет, то я должен найти одну дверь… где-то вот здесь. — он повернулся к одной из стен: той, что связывала два наши дома; той, из-за которой и доносился тот непрекращающийся стук, что заставил меня прийти сюда. — Эта дверь появится, когда я буду очень сильно это желать. И то, что за ней… за ней. — парень почувствовал на губах вкус соли. — За ней меня всегда будет ждать она. За ней мне никогда не будет страшно. За ней сразу все наладится. Стоит только открыть ее, и все сразу станет хорошо. В ту же секунду… Но есть только одно но. Одно условие. — его лицо обезобразила гримаса: будто ухмылка, но больше походящая на плач. — Эта дверь откроется только один раз. Только один долбанный раз. И потом закроется навсегда. И я берег ее. До того времени, пока мне не станет совсем невыносимо. Да того времени, пока другого выхода просто не будет. И… и вот я здесь. А… ее здесь нет. — его глаза наполнились слезами. — Ее здесь, сука, нет! Он вскочил. Он не мог больше сдерживать свои эмоции и зарыдал, во всю силу собственной души. Стул вылетел из-под его ног и грохнулся на пол. Его ноги подкосились и он припал к деревянному пол. Его тело изгибала судорога, слезы падали на подгнившие доски, разъедая древесину. Из его рыдающего рта вылетали слюни, стекали с зубов сопли. Он, шатаясь, поднялся, взял стул в трясущиеся руки и швырнул его в стену. В ней появилась трещина. — Видишь?! Ни черта там нет. Нихуя там нет! Я долблюсь туда весь день, но ничего не происходит. Я устал. И мне страшно. Мне очень страшно! — его лицо покрыла ужасающая гримаса боли, он припал спиной к стене, упал на пол. — Я не хочу в тюрьму. Я не хочу в тюрьму! Я не могу… туда. Почему это все происходит… Почему?! Что я сделал? Я просто хочу домой… Хочу домой… Хочу домой. Почему не появляется эта ебанная дверь?! Почему она не появляется… Почему она меня обманула? Почему?! Я ведь ее сын! Я ведь ее сын… Пусть она придет и заберет меня… Пусть она придет и заберет… — он посмотрел на меня бешеным взглядом: и я не увидел в этом взгляде человека, что несколько часов сидел со мной за одним столом, разговаривал, пил, изливал душу — в этом взгляде было что животное, в какой-то степени безумное; то что и было плодом его трусливого молчания — монстр, что разрывал его изнутри похоже разорвал его окончательно. — Дядь, а дядь… — начал он. — приведи мою маму… пожалуйста, приведи мою маму… Пожалуйста! Сука, я же прошу тебя! — он в мгновение подлетел ко мне и прижал к стене — я не мог толком пошевелиться. — Приведи ее сюда, слышишь?! Я же жду ее… Скажи ей, что я жду ее… Пожалуйста, скажи ей, что я жду ее. Что мне очень страшно! Скажи ей, что мне очень страшно… — он отпустил меня и медленно отошел от стены. — Ты скажешь, дядь? Скажи, что скажешь… скажи, что… Я три раза кивнул, промычал что-то невразумительное. И стал старательно пробираться к выходу. Сейчас главное добраться до выхода. Сейчас главное выбраться отсюда. — Почему она меня обманула? — паренек сел на пол, взял какие-то кружки в руки и, как маленький ребенок, стал их тыкать друг в друга, между собой соединять, вращать различным образом — будто игрушками игрался малыш. — Почему ты меня обманула, а? А мам? Скажи почему… я просто хочу знать. Я просто хочу увидеть тебя, мам… Мам, скажи, где ты. Скажи где ты, мам… Мам, пожалуйста… Мам! Пожалуйста!       Он захныкал и заскулил, кружки-игрушки выпали из его рук и покатились по полу. Я добрался до двери. — Мам, пожалуйст… Я хлопнул дверью — и он навсегда остался один. Темнота ослепила привыкшие к свету глаза. Я сбежал по лестнице вниз, ступил на рыхлую землю и побежал к выходу из участка. Добрался до калитки, перелез через нее, не в силах в темноте найти дверь. Направился к своему дому, сердце бешено колотилось. И вздохнуть полной грудью, спокойно и размеренно, я смог только тогда, когда ключ сделал свой последний оборот в замочной скважине. Мое тело рухнуло на диван, а руки потянулись за тонометром. Я обернулся на стену — она была цела. Я на всякий случай помолился, хотя и не был верующим — ничего, лишним не будет. Я выдохнул… За стеной была тишина. В голове гудело. Что это было? Что это, черт возьми, было?! Не знаю, да и думать особо не хотелось. Я отрубился.       Проснулся уже под утро, и мысли, так долго ждавшие пробуждения моего сознания, каскадом обрушились на мою бедную голову. Я думал, что все-таки больше поразило меня этой ночью: внезапный приступ… агрессии, или же вся рассказанная мне история, со всеми событиями и искренними эмоциями, которая упала на меня, придавив что-то непременно важное внутри. Что-то фундаментальное, характер образующее — то, к чему так тяжело подпускать других людей, и отпускать, если они каким-то образом приблизились. Ведь подсознательно ты опасаешься, что их действия, случайные или специальные, приведут к полному твоему личностному разрушению и, впоследствии, переформированию. К изменениям, к которым так не хочется быть готовым. Конечно, этот паренек не зашел так далеко, не погрузился настолько глубоко в мою душу, чтобы вызвать мою пересборку своими отчаянными действиями. Он вызвал нечто другое, более поверхностное, но такое же, однако, мерзкое — он заставил меня сочувствовать ему, несмотря на то, что, по факту, является носителем огромного количества омерзительных особенностей; и тех особенностей, что я за свою жизнь для себя очертил недопустимыми. И вызвав всего-то, казалось, какое-то сочувствие, он создал довольно весомый претендент: он запустил через сады моего мировоззрения отравленных змей сомнения, что хоть и не разрушат сие прекрасное место, но определенно создадут пару неприятных трещин на столбах моего Парфенона. А мысли все продолжали, как коршуны, кружиться над моей головой, не давая провалиться в беспамятство. Они хотели есть, но были разочарованы: сомнения я отбрасывал, не задумываясь, и настолько далеко, как мог. Не в первый раз подобный мозговой штурм атаковал мой разум и, уверен, не последний, но я всегда был и буду прежним. Никогда меня не настигнут чужие убеждения, хоть будь я при смерти. Кто-то считает это чем-то плохим, говорит, что нет ничего лучше постоянного самоусовершенствования, что приводит к прогрессивному мировоззрению. На что я спокойно отвечу, что нет ничего лучше счастья, умиротворения и удовлетворения своей жизнью. А постоянное стремление к недостижимому идеалу не приносит никакого счастья, лишь разочарование в себе и в мире. Да, ты лучше, прогрессивней и способней, не спорю, но ты вряд ли достигнешь когда-нибудь того уровня умиротворения, с которым уже длительное время живет моя душа. Да, ты более востребован и соответствуешь духу времени, но зато я счастлив. И мой маленький ничего не ведающий мирок меня полностью устраивает. А вы живите, как хотите — я вам не мешаю.       А все-таки интересная выдалась ночь. Все пространство вокруг меня стало ощущаться по-другому: теперь я знал, что находится за моей стеной, и эта мысль не давала мне покоя. У этого мира появилось чуть больше объема, но вслед за этим он стал чуточку сложнее — и уже это мне не нравилось. Но это наверняка скоро пройдет. Все пройдет… А пока мне нужно сфокусироваться на винограде — ведь за ним я сюда приехал. Изабелла сама себя не соберет. А парень… что парень — его жизнь сгнила, и я не хотел бы, чтобы эта гниль перекинулась на меня — ведь нет ничего заразней мыслей, особенно деструктивных. На том я и порешил. А вы решайте, как хотите. Но на следующее утро, независимо от вашего решения, паренька забрали. Рассвет ознаменовался полицейскими сиренами, будто гром, нарушающими общественное спокойствие. Я в одном халате вышел на улицу, натянул на переносицу очки и стал наблюдать — как я всегда и делал по жизни. Суровые неулыбчивые люди выбили его дверь, а через пять минут вывели и его: скрюченного и беспомощного. И как я не старался заглянуть ему в глаза, они увиливали из-под моего любопытного взора. Полицейские тащили его несопротивляющееся тело грубо и, мне показалось, даже зло. Ведь вон он: опаснейший преступник, угроза всемирного масштаба… А на деле всего лишь ребенок, неопытный и глупый, которому просто не повезло. И за стеной у которого никого и ничего не оказалось. Прозаически глупо. Прозаически глупо все устроено…