Часть 7: «Ты не хочешь разрушить нашу семью, Белла»

Белла жует овощи медленно, будто не она управляет своим ртом, а он — ею. Каждый кусочек хрустит под зубами, как лёд, слишком сладкий, с привкусом чего-то наигранного, будто кто-то пытался придумать вкус человеческого уюта, но не знал, как это делается. Она глотает, чувствуя, как комок, не желая растворяться, застревает где-то в горле, словно предупреждение. Но она продолжает есть. Не потому, что хочет. Голод — это слишком просто. Это долг перед гостеприимством Эсми, которое оказалось куда тяжелее благодарности. Словно каждый проглоченный кусочек — часть незримой сделки, которую Белла подписывает снова и снова, пока держит вилку в руке. Они не смотрят прямо. Они слишком изысканно вежливы для этого. Беседуют. Смех иногда проскальзывает между фразами, как блик света на столовом серебре. Но Белла знает: взгляды ползают по комнате, будто пауки по нитям невидимых связей, цепляются за движения её рук, следят за каждым глотком, словно даже воздух должен засвидетельствовать её слабость. Эммет, с его медвежьей насмешливостью, оценивает, сколько ещё в ней осталось человеческой хрупкости. Розали наблюдает холодно, как будто размышляет, достойна ли вообще эта девочка быть рядом, или же она лишь временная помеха в их вечности. А Феликс… он ждёт. Ждёт, как кошка ждёт мыши, с терпением, полным намёка на игру. А Эсми… Только она пытается сохранить эту странную иллюзию. Её движения мягче, чем положено существу без пульса, голос — тёплый, почти материнский, будто она сама верит, что можно сыграть роль семьи до конца, до последней запятой, до последнего кусочка салата на тарелке. — В Итаке мы нашли восхитительный викторианский особняк, — её пальцы рисуют в воздухе изящные арки, повторяя линии витражей, будто пытаясь удержать на мгновение прошлое. — Представляешь, по утрам туман над озером был таким густым, что казалось, если протянешь руку, сможешь собрать его в ладонь… Голос её звучит слишком отрепетированно, будто она пересказывает красивую открытку, а не воспоминания. Белла ловит себя на мысли: «Повторяла ли она это перед зеркалом, словно боясь, что забудет, как должна звучать искренность?» Но прежде чем Белла успевает что-либо ответить, Эсми вдруг резко поворачивается всем корпусом. — Я хочу сделать тебе комнату здесь, — в её глазах вспыхивает тот самый материнский огонь, такой яркий, что кажется почти опасным. — Есть ли у тебя предпочтения? Цвета, стиль… Белла качает головой, слишком резко. — Нет, — вырывается глухо, почти сипло. Какая разница, если всё это будет лишь временной декорацией перед концом? Но Эсми, конечно, слышит только голос. Ее брови слегка поднимаются, губы на мгновение застывают. — О, тогда я сама придумаю что-нибудь чудесное! — она хлопает в ладоши, и звук получается слишком громким, слишком живым для этого дома. — Голубые тона, возможно… Или мягкий желтый, как солнечный свет! Феликс внезапно вливается в разговор, словно спасая Беллу от этого неловкого спектакля. Голос его течёт плавно, но в каждом слове — оскал клыков, прикрытый вежливой улыбкой. — Я провёл… просветительскую беседу с нашими «союзниками», — он делает паузу, бросая многозначительный взгляд на Карлайла, — которые, к слову, питали иллюзии относительно своего привилегированного статуса. Комната замирает. Воздух становится плотнее, будто вбирает в себя каждое слово, как бумага — чернила. — Эти звери и не подозревали, — Феликс растягивает слова, наслаждаясь моментом, — что лишь ветхий пергамент договора отделяет их от… ну, скажем так, превращения в декоративное покрытие для пола. — Его пальцы изящно рисуют в воздухе узор, будто раскатывают воображаемый ковёр. — Они смутно осознают свои обязательства… но совершенно не ведают о наших правах. Он делает паузу, давая словам проникнуть в сознание слушателей, прежде чем закончить: — Превысят лимит, и мы получим полное право устроить санитарную чистку территории. По всем правилам. И в этом «по всем правилам» звучит не только угроза, но и торжество порядка, который всегда найдёт способ обернуться насилием. Карлайл замирает, но Белла замечает, как тень от его ресниц дрожит на скулах, словно воздух колеблется в такт невысказанным словам. Вдох — слишком долгий, слишком человеческий — миг слабости, который он тут же прячет. — По моим сведениям, их трансформации начались недавно… — Это я сообщила! — Элис вспыхивает, как искра, её крошечная фигурка напрягается. — Они мешают моему дару! Совсем как помехи в телевизоре! Феликс лишь лениво пожимает плечами, и это движение кажется брошенным в пространство камнем, за которым обязательно последует круговая рябь. — Мы сознательно избегали контактов, — голос Карлайла остаётся ровным, привычно уравновешенным, но Белла различает новые ноты. — Их реакция на наш запах… необъяснима с точки зрения науки, но очевидна. Это словно генетическая память, заставляющая их видеть в нас угрозу и запускать процесс трансформации. Феликс хмыкает. — У каждой стаи детей Луны свои врожденные недостатки… как и у всех зверей. — Они не дети Луны, — поправляет Карлайл мягко, но непреклонно. — И Аро прекрасно знает… — Все эти оборотни, перевертыши и прочие лесные твари — дети Луны, — Феликс произносит с режущей четкостью. Его пальцы сжимаются, будто вспоминая ощущение когтей, рвущих шкуру. — Их истинная природа — жажда нашей крови. Как наша — их. Разница лишь в том, — он делает театральный жест, — что мы научились носить маски цивилизации. — Слово «цивилизации» он выплёвывает, как гнилой плод, который даже земля отвергла. — Вот и приходится то заключать с ними жалкие перемирия, то… — в его глазах вспыхивает огонь, который трудно назвать чем-либо, кроме голого голода, — очищать территорию. Они обычно умнее, чем выглядят, и выбирают первое. Тишина становится физически давящей. Белла механически доедает последний кусок, чувствуя, как овощи во рту теряют вкус и становятся комком инертной массы. Она бережно, почти нарочито медленно ставит тарелку на журнальный столик. Карлайл кивает. Его движения точны, экономичны, почти абстрактны, будто он не соглашается, а завершает какой-то внутренний диалог с самим собой. — Я свяжусь с ними. Разъясню ситуацию. Феликс лениво отмахивается изящным, почти женственным движением, будто смахивает невидимую пыль с рукава своей безупречной рубашки. Это не просто жест. Это демонстрация пренебрежения в танце власти, которую даже не нужно скрывать. — Уже разъяснил. Они, естественно, попытались рычать и скалить зубы, — его губы искривляются в усмешке, обнажая клыки чуть больше, чем необходимо для речи. — Но их альфа… — он делает паузу, наслаждаясь моментом, — теперь отчётливо осознаёт, где его место в пищевой цепи. — Его алые глаза сужаются. Внутри них мелькает что-то хищное, почти игривое. — А куда пойдёт вожак, туда поползёт и его жалкая свора. Он затягивает следующую паузу намеренно. Пальцы медленно барабанят по подлокотнику — не ритм, а отсчёт чего-то необратимого. Напряжение в комнате становится плотным, почти осязаемым. Наконец Феликс небрежно откидывается назад, будто вспоминает о чём-то второстепенном, почти забавном. — Ах, да, — его голос звучит сладко, — совсем вылетело из головы… Вашу прелестную смертную, кажется, приметила одна… оскорблённая дама. — Его губы искривляются в ухмылке, обнажая клыки. — Та самая, чьего дорогого спутника вы столь… решительно устранили в порыве благородства. Эсми вскидывает руку к губам — жест слишком театральный, слишком правильный, будто она подсмотрела его в старом фильме. Джаспер мгновенно напрягается: золото его глаз меркнет, поглощённое внезапно расширившимися зрачками. Карлайл делает шаг вперед, и в этом движении непривычная резкость, словно его тело на мгновение забыло о своей вечной грации. — Дети Луны описали её дар, — Феликс продолжает с мрачным удовольствием, перекатывая слова, как конфету на языке. — И, о, я прекрасно знаю, кто это. Деметрий, думаю, будет очень заинтересован с ней… поиграть. Розали вспыхивает с привычной яростью, ослепительной, гордой и без предупреждения: — Нам не нужны здесь «ваши» игры! — Её голос — лезвие, заточенное на презрении. Феликс лишь смеётся — низкий, бархатный звук, от которого по спине Беллы пробегают мурашки. Он любит этот момент. Любит их реакцию. Их страх. Их беспомощность. — Обожаю твой прямолинейный подход, дорогая! — Он наклоняется вперед, как хищник, играющий с добычей. — Но, увы, выбор не за вами. Решение примет Аро… — Он нарочито медленно подчеркивает имя, наблюдая за их реакцией. Белла ловит этот нюанс: «Аро, не Кайус». Но Феликс здесь по воле Кайуса… или это просто фасад? За каждым движением Вольтури скрываются слои расчётов, как в древнем механизме, где каждая шестерёнка служит сразу нескольким целям. Карлайл вмешивается с привычной дипломатичностью, но его голос теперь звучит твёрдо: — Делай, что должен, Феликс. Если Белле угрожает опасность, мы примем любую помощь. Розали застывает. Не шевелится. Словно изваяние из белого мрамора, созданное скульптором, который слишком хорошо понимал, что такое презрение. Только глаза — золотые, острые, как пламя — живут своей собственной, бушующей жизнью. Когда она начинает говорить, её слова выходят по одному, чёткие, как удары часов: — И где же наш благородный Эдвард в этот восхитительный момент? — Её губы искривляются в утончённой гримасе, будто она пробует что-то отвратительное. — Он играет страдальца, а мы все должны расхлёбывать последствия. И теперь ещё эта… ситуация. — Её взгляд скользит по Белле с презрением, не оставляя места для сомнений. — Какой восхитительный финал для его бессмертной любовной истории. В комнате повисает мёртвая тишина. Даже Феликс перестаёт ухмыляться. Кажется, сам воздух застывает, поражённый этой вспышкой многолетнего недовольства. И тут Элис внезапно шепчет, её голос едва слышен, но в этой фразе — вся тяжесть неизбежного, словно она давно ждала этого момента: — Он вернётся. Она вдруг оживляется, хлопая в ладоши с резким звуком, от которого Белла вздрагивает: — Белла даже не прикоснулась к десертам! Голос звенит слишком громко, слишком нарочито весело. Белла чувствует, как её плечи сами собой сжимаются, словно готовясь к удару, которого нет. — Я не… — она начинает тихо, но Эсми уже вскакивает с грациозной стремительностью. — Я аккуратно упакую! — её руки порхают над сервизом с преувеличенной заботливостью. — Чарли должен попробовать! Он ведь так любит мои кулинарные эксперименты, не правда ли? Белла механически кивает. В комнате вспыхивает странная активность. Розали с холодной эффективностью помогает упаковывать торты, её движения резкие, будто она хочет поскорее избавиться от этой глупой человеческой церемонии. Эмметт внезапно хватает охапку чёрных роз и исчезает в дверях. Через мгновение он возвращается, его волосы блестят от дождя, а рубашка прилипла к мускулистому торсу. — Надо же, на улице мокро, — усмехается он, подмигивая Белле, и хватает следующую охапку. Она смотрит ему вслед, смутно осознавая абсурдность ситуации. Куда он их несёт? В её ржавый пикап? Что она скажет отцу, когда вернётся домой с машиной, полной похоронных цветов? Феликс, до сих пор наблюдавший эту суету с видом зрителя в опере, вдруг наклоняется к ней. Его пронзительно холодное дыхание щекочет кожу её шеи: — Цветы… слишком банальны для твоего изысканного вкуса, Изабелла? — Глаза его горят алым огнём, а губы растягиваются в улыбке, где на две части насмешки приходится одна часть искреннего любопытства. Белла отстраняется, чувствуя, как по спине пробегают мурашки: — Они… красивые, — она осторожно подбирает слова, — но будто из другого мира. Как декорации в театре. Можно любоваться, но… не чувствовать. Эсми появляется так внезапно, что Белла вздрагивает. Её лицо недовольно, но в глубине карих глаз — нечто более сложное. Что-то похожее на тревогу. Или на воспоминание. — Ты должна научиться видеть, милая, — её голос звучит мягко, но в нём слышится непреклонная нота. — Искусство, красота, изящество — это не просто украшения. Это то, что отличает нас от животных. Для таких, как мы, эстетика становится… якорем. Чтобы не потеряться в вечности. Её пальцы на мгновение замирают, и Белла вдруг понимает: Эсми не просто говорит. Она признаётся, смотрит куда-то вдаль, будто видит не этот дом, не эту комнату, а сотни других мест, сотни других десятилетий, которые уже канули в Лету. — Ты должна начать учиться сейчас, — шепчет Эсми, и в её голосе внезапно прорывается неожиданная страсть. — Пока ещё можешь видеть мир человеческими глазами. Белла заставляет себя улыбнуться, но внутри что-то сжимается, становится маленьким и беззащитным. Разговор течёт вокруг неё, как вода вокруг камня. Слова всплывают и исчезают, не требуя её участия. Белла погружена в себя, в этот странный водоворот мыслей, где Карлайл, Эдвард и она сама кружатся в бесконечном танце «что если». Она чувствует себя аквариумной рыбкой, за которой наблюдают со всех сторон, но никто не слышит её безмолвных криков. Когда она наконец фокусируется на реальности, замечает: в комнате говорят все, кроме троих. Феликс наблюдает за происходящим с ухмылкой, полной насмешливого ожидания. Его алые глаза полуприкрыты, словно он зритель, знающий финал лучше автора. Джаспер — его лицо непроницаемо, но пальцы слегка подрагивают. И Карлайл… Карлайл, который смотрит прямо на неё таким взглядом, будто читает её душу. И когда её сердце делает это странное сальто: не учащается, а будто проваливается в бездну, он резко отворачивается, словно коснулся огня собственным взглядом. — Ой-ой-ой! — Элис внезапно подпрыгивает на месте, её золотистые глаза расширяются в преувеличенном ужасе, почти комичном. — Дорогая, ты даже не представляешь, какие ужасные аварии случаются в такую слякоть! — Она хватает Беллу за руку с силой, от которой та едва не вздрагивает. — Я просто обязана тебя отвезти! А твой ржавый гроб на колёсах… — она делает паузу для драматического эффекта, но в уголке её губ прячется улыбка, — Джаспер пригонит его позже. Или не пригонит. Лучше бы не пригонял, честно говоря. Белла кивает слишком быстро. Слишком послушно. Внутри неё всё сжимается. Она должна поговорить с Элис. Прямо сейчас. Узнать правду. Вырваться из этого дома, где каждый взгляд — скрытый вопрос, каждое молчание — невысказанное признание. Феликс поднимается с хищной грацией, медленно, демонстративно, с наслаждением растягивая момент перехода из неподвижности в движение. — Ну что ж, — его голос звучит мягко, но в каждом слове чувствуется скрытая угроза, — представление получилось… миленьким. — Алые глаза скользят к Карлайлу. — Но, увы, без кульминации… Какая жалость. Он поворачивается к Белле и протягивает руку с театральным жестом, будто предлагает не просто помощь, а участие в какой-то древней церемонии. Когда её пальцы касаются его ладони, она чувствует не просто холод — в этом прикосновении есть пульсирующая опасность, как от высоковольтного провода под дождём. Что-то внутри неё сжимается, готовое к побегу или к битве. — Спасибо за интересную беседу, Изабелла, — произносит он с неожиданной серьёзностью, подносит её руку к губам и целует воздух в сантиметре от кожи — жест, полный насмешки и странной учтивости, словно он отдаёт дань старому этикету. Затем исчезает со сверхъестественной скоростью, оставив после себя лишь лёгкий ветерок, пахнущий старыми книгами и чем-то металлическим. Белла застывает с поднятой рукой, затем резко опускает её, словно обжигается. Её пальцы непроизвольно сжимаются в кулак, ногти впиваются в ладонь, и маленькие полумесяцы боли, единственное, что кажется реальным. Эсми обнимает её, внезапно, но с такой естественной нежностью, будто Белла всегда была частью этой семьи. Запах жасмина и ванили окутывает её, такой тёплый и человеческий, что на мгновение Белла забывает, чьи руки её обнимают. — Ты можешь приходить завтра, делать уроки у нас, — говорит Эсми, и в её голосе звучит та самая материнская настойчивость, которая не терпит отказа. Её ладони мягко сжимают плечи Беллы, словно проверяя, цела ли она, настоящая ли. — Я испеку твой любимый кекс с черникой. Белла кивает. Не соглашается. Просто кивает. Розали фыркает — звук, похожий на шипение кошки, — и резко разворачивается, увлекая за собой Эмметта. Тот успевает бросить Белле виноватую улыбку, словно извиняясь за жену, но в его глазах читается облегчение: «Лучше уж я её уведу, чем она тут что-нибудь наговорит». Джаспера уже нет. Он исчез так тихо, что Белла даже не заметила момента. Лишь лёгкий холодок на коже, будто мимо прошёл ветер, выдаёт его уход. И вот перед ней — Карлайл. Он берёт её руку. Не нежно. Не осторожно. А твёрдо, уверенно, как врач, проверяющий пульс перед чем-то важным: операцией, диагнозом или приговором. — Я свяжусь с Чарли, — говорит он, и его голос звучит ровно, профессионально. — Нам нужно обсудить твоё обследование. Белла хмурится: — Какое обследование? — Физическая подготовка перед трансформацией, — отвечает он, и в этом слове — «подготовка» — прячется целый мир, где всё можно измерить, взвесить, предвидеть, кроме одного: самого момента, когда живое перестанет быть таковым. Его голос остаётся ровным, но в низких тонах появляется едва уловимая вибрация, будто внутри него что-то колеблется. Его большой палец, холодный, гладкий, идеальный, совершает лёгкое движение вдоль её запястья, следуя за тонкой голубой веной, которая пульсирует под кожей, как крыло пойманной птицы. Белла чувствует, как его взгляд задерживается на её лице, как он отмечает, как участился её пульс. Даже без дыхания он будто вдыхает её страх, её волнение, её живое тепло, как будто это что-то, чего он не может коснуться, но очень хочет. — Анализ крови, — продолжает он, и его пальцы слегка сжимают её руку, — чтобы определить базовые показатели. Кардиограмма — проверим состояние сердца перед нагрузками. — Его взгляд становится пристальным, золотистые радужки кажутся ярче в полумраке прихожей. — Ты понимаешь, насколько важно, чтобы твоё тело было в оптимальном состоянии перед… изменением? Последнее слово он произносит с едва уловимой интонацией: не «превращением», не «смертью», а именно «изменением», как будто это что-то более мягкое, более контролируемое. Как будто он пытается смягчить удар, который всё равно придётся нанести. Его палец снова скользит: маленький полукруг на внутренней стороне запястья, там, где кожа особенно тонкая, особенно нежная. Жест одновременно клинический и настолько личный, что у Беллы перехватывает дыхание. Она видит, как его веки чуть опускаются, когда он чувствует, как её пульс ускоряется под его прикосновением. — Это займёт несколько недель… Я не уверен, что смогу подготовить тебя психологически, — продолжает он, и в его голосе появляется другая интонация — не уверенность, а сомнение. — Но ты можешь обратиться к любому из нас. — Но не ко мне! — доносится из коридора голос Розали, резкий, как удар хлыста. Карлайл сжимает губы, но не отпускает руку Беллы. Только чуть плотнее сжимает пальцы, будто хочет удержать что-то, что уже начинает ускользать. — К любому, кому доверяешь, — говорит он тише, и в его голосе проскальзывает намёк — такой тонкий, что Белла задаётся вопросом: был ли он вообще или это всего лишь шёпот её собственных мыслей? Затем он наконец отпускает её руку, но делает это медленно, слишком медленно, словно нехотя. И в последний момент его пальцы сжимаются — одно последнее, едва уловимое давление, как если бы он хотел сказать что-то, что нельзя выразить словами. Белла замирает. Её сердце колотится где-то в горле, будто хочет вырваться наружу, спастись. Она должна уйти. Сейчас же. Но её ноги не слушаются. — Идём! — Элис уже распахивает дверь, её миниатюрная фигурка напряжена. Голос звучит нарочито звонко, с той самой искусственной бодростью, которая всегда выдаёт, когда она что-то скрывает. Белла выходит под ледяные струи дождя и замирает. Лужи. Холод, пронзающий до костей. А она — в этом дурацком платье, в этих непрактичных туфлях… Внезапно земля уходит из-под ног. — Я могла бы сама! — протестует она, машинально хватаясь за плечи Джаспера. — Могла бы, — соглашается он, с той спокойной, почти военной прямотой, которая так ему свойственна. — Но зачем, если я могу? Он несёт её, как несут что-то хрупкое и бесценное, не с показной нежностью, а с сосредоточенной бережностью, которая говорит о натренированном контроле над собой. Усаживает в машину с аккуратностью реставратора, поправляет складки платья — жест, странный и трогательный в его исполнении, будто он тоже пытается защитить что-то, что ещё можно спасти. Пристёгивает ремень с точностью снайпера, выводящего прицел на цель. Элис, уже сидящая за рулём, посылает Джасперу воздушный поцелуй одновременно игривый и нервный, будто они оба знают что-то, чего не знает Белла. Двигатель оживает с рычанием, слишком громким для этой тихой улицы. И когда машина трогается, Белла наконец отрывает взгляд от цветов, нагло занявших пассажирское сиденье, будто они важнее неё. Она смотрит в боковое зеркало. Где отражается Карлайл. Всё ещё в дверном проёме. Неподвижный, как мраморная статуя. Но его глаза… Они горят в полумраке, как два золотых уголька, которые ещё долго будут тлеть после пепла. Даже через залитое дождём стекло, через всю нелепость сегодняшнего вечера она чувствует его взгляд. Физически. Как прикосновение к обнажённой коже. Как клятву. Как вопрос, на который она боится ответить. — Что мы делаем, Элис? — её шёпот растворяется в шуме дождя, словно сама вселенная отказывается его услышать. Элис подносит палец к губам — движение изящное, почти театральное, но в нём есть что-то от матери, заставляющей замолкнуть непослушного ребёнка. Машина скользит по мокрому асфальту, а за окном Форкс расплывается в серой дождевой дымке, как недоделанный акварельный эскиз. Только когда они сворачивают на лесную дорогу, где ветви деревьев смыкаются над ними, словно пальцы гигантской руки, Элис наконец говорит: — Я знаю… — её голос звучит слишком мягко, слишком правильно, — …что мы потеряли твоё доверие. Мы — я, Эдвард, все. — Её пальцы сжимают руль с такой силой, что кожаный чехол слабо трещит, но лицо остаётся спокойным, почти безжизненным, как портрет давно умершей женщины. Белла чувствует, как по спине пробегают мурашки, не от холода, не от страха, а от ощущения, что сейчас будет сказано нечто, что нельзя будет забыть. — Ты не кукла, — продолжает Элис, и её голос внезапно становится сладким, как сироп из отравленных ягод. — Не пешка. Хотя… — её золотистые глаза вспыхивают в темноте, как два маленьких солнца за тучами, — Аро уже видит тебя в алых тонах. Как редкий экспонат для своей коллекции. Белле становится физически плохо. Не от движения машины, а от этого тона: Элис говорит о ней так, как говорят о чем-то, что уже принадлежит другому. Как о безделушке в витрине старинного антиквара, которую можно купить или… украсть. — Скоро ты станешь частью семьи, — Элис улыбается, но в её глазах нет и тени чувства. — И всё встанет на свои места. Белла сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Она станет частью их семьи. Но это не их выбор. Это решение Аро. Он выбрал её. Прослушал на роль. Повесил на стену. — Я хочу, чтобы все были счастливы, — продолжает Элис, и на мгновение её голос звучит почти искренне. Но эта искренность исчезает быстрее, чем тень между деревьями. Она поворачивает голову, и в её глазах что-то появляется — что-то древнее и страшное. То, что Белла раньше видела только у края бездны, в самых тёмных своих снах. — Ты… видела. Ты должна понять. — Элис делает паузу, её пальцы ритмично постукивают по рулю в такт дворникам. — Карлайл не… не переступит черту. Он может хотеть, может страдать, может ещё триста лет смотреть на тебя тем взглядом, от которого у меня мурашки по коже… — её голос дрожит, впервые за весь вечер теряя уверенность, — но он не оставит Эсми. Не разрушит нашу семью… ради тебя. Не станет тем, кого презирает. Слова падают мягко, как снежинки, но каждая — это крошечная ледяная игла, вонзающаяся в кожу. Белла ошеломленно моргает. Её губы дрожат, но язык прилипает к нёбу. Мысли путаются, чувства замирают. Разве они говорят об одном и том же человеке? Если бы она сейчас протянула руку — Карлайл бы сорвался. Она это знает. Чувствует всем телом и душой. Его пристальный взгляд, когда он смотрит на неё. Его ложное спокойствие, которое начинает рушиться, стоит ей сделать шаг ближе. Его дыхание — хотя он и не дышит — которое становится глубже, словно он действительно пытается впитать её запах, сохранить его в лёгких, как воспоминание. Он бы сжёг весь мир дотла, если бы она попросила. Она видела этот огонь в его глазах, когда он говорил об её изменении: не надежду, не сожаление, а голод. Древний и всепоглощающий. Но Элис видит другое. Видит его силу воли. Его жертвы. Его триста лет борьбы с собой. И это пугает больше всего, потому что, возможно, Элис права. Что даже если весь мир превратится в пепел, Карлайл останется стоять среди руин с Эсми за спиной, с их семьёй вокруг. Словно символом чего-то святого, во что он перестал верить, но от чего не может просто отказаться. — Ты должна понять, — Элис поворачивается к ней, и в её золотых глазах отражается свет фар, как предупреждение, — для нас семья — это всё. Для Карлайла. Для меня. — Голос Элис мягкий, почти ласковый, будто она объясняет ребёнку устройство мира, где всё имеет своё место. Свои законы. Свои границы. — Даже для Эдварда, когда он одумается. Мы можем хотеть разного, можем ссориться, можем ненавидеть друг друга целыми десятилетиями… но в конце всегда выбираем семью. Всегда. Белла сжимает кулаки. Не чувствует ни боли, ни гнева. Только пустоту, как будто кто-то вычеркнул из неё всё живое. И именно в этом вакууме до неё доходит: Для Элис она не член семьи. Не подруга. Даже не человек. Не та, кого можно любить просто так. Она — инструмент. Ключ. Тот самый, который должен вернуть в дом того, кто ушёл. Дождь хлещет по стеклу, резкий, беспощадный, будто сама природа пытается смыть это осознание, вымыть его из воздуха, из кожи, из самого времени. Но правда уже въелась глубоко, как запах гари, что остаётся в волосах даже после долгого душа. Въедливый. Неистребимый. — Я стараюсь сделать всё правильно… для каждого из нас, — продолжает Элис, её голос звучит странно рассеянно, будто она одновременно здесь и в десятках вариантов возможного будущего. Её пальцы легко постукивают по рулю в ритме без мелодии. — Для Эдварда. Для Карлайла. Для Эсми. Белла слушает. Считает. Она знает, что её имени не будет. Но ждать его — всё равно что верить в чудо, которое давно перестало быть возможным. — Эдвард тебя… очень любит, — говорит Элис, и голос её звучит странно, как заученные строки, повторяемые перед зеркалом, чтобы легче было сказать вслух. Золотистые глаза мельком скользят по Белле, затем снова на дорогу, будто она боится смотреть слишком долго. — Он простит Карлайла. А ты… ничего плохого не сделала. Он скоро это поймёт… Белла замирает. В груди что-то сжимается — не боль, а странное оцепенение, будто она только что сделала шаг и внезапно обнаружила, что под ногой нет земли. Только воздух. И падение, которого невозможно избежать. Слова Элис раскрываются внутри неё, как ядовитый цветок: лепесток за лепестком, открывая сердцевину, которую она не хочет видеть. Значит, Эдвард где-то там. В темноте. В своём вечном страдании. Убеждённый, что она… что она что? Соблазнила Карлайла? Предала их любовь? Уничтожила всё, что было между ними, одним своим существованием? Гнев вспыхивает внезапно — не искра, не пламя, а целый пожар, разливающийся по венам горячим металлом. Её пальцы впиваются в кожу, ногти оставляют следы, но эта боль ничего не значит по сравнению с тем, что рвётся изнутри. Она ничего не говорит. Просто смотрит на Элис. И в её глазах — трещина, сквозь которую просачивается всё, что она пытается скрыть. И Элис это видит и вздыхает. Её пальцы на мгновение сжимают руль так сильно, что кожаный чехол трещит, будто она тоже чувствует, как что-то начинает рушиться. — Он не… не в своём уме сейчас, — шепчет она, и в её голосе впервые звучит что-то похожее на извинение. — Когда он узнал, что Карлайл… — она делает паузу, подбирая слова, — он просто не смог этого вынести. Не смог быть рядом. Но он вернётся. Он должен вернуться. Белла сжимает губы. В её голове всплывает образ Эдварда — его холодные руки, его вечные муки, его бесконечное самобичевание. И вдруг она понимает: он не просто убежал. Он сбежал от правды, которая оказалась страшнее, чем он мог представить, что его отец, его создатель, его нравственный компас… хочет того же, что хочет он сам. Только сильнее. Глубже. Безудержнее. — Карлайл… — Элис качает головой, её обычно игривые черты искажены чем-то, что Белла никогда раньше не видела, — настоящей, неприкрытой болью. Её губы дрожат, обнажая на мгновение идеальные белые зубы. — Он меня действительно удивил. Белла чувствует, как страх стелется вдоль её позвоночника. Элис никогда не выглядела такой… человечной. Такой уязвимой. — Ты не знала, что всё обернётся вот так? — слова вырываются резко, голос хриплый, полный невысказанных обвинений. — Когда втягивала его в это… ты видела, к чему это приведёт? — Аро… — Элис делает паузу, её глаза бегают по дороге, как будто она читает будущее в струях дождя на лобовом стекле, — …он меняет решения быстрее, чем я меняю наряды. Одно неверное движение, один неосторожный взгляд, и всё может перевернуться. Белла поворачивается к ней всем корпусом, чувствуя, как жар разливается по щекам. Её сердце колотится так сильно, что, кажется, его слышно даже сквозь шум дождя. — Зачем ты говоришь мне это, Элис? — её голос дрожит, но не от страха, а от ярости, которая наконец нашла выход. — Чего ты хочешь от меня? Она ждёт ответа. Настоящего. Честного. Такого, который разорвёт эту паутину полуправд, в которой она запуталась. Но Элис замирает. Её золотистые глаза расширяются, зрачки сужаются до крошечных точек. Она смотрит сквозь Беллу, в какое-то будущее, которое только она может видеть. Пальцы начинают дрожать на руле, как если бы они пытались удержать то, что уже невозможно удержать. И вдруг она смеётся. Этот звук режет слух, слишком звонкий, слишком резкий, почти истеричный. Как колокольчик на похоронах. Мелодия без радости. Смех без веселья. — Ох, Белла, — её голос звучит неестественно высоко, — иногда ты такая же непредсказуемая, как Аро. Та же игра с огнём, те же… последствия. Она не отвечает на вопрос. Даже не пытается. Вместо этого её лицо становится каменным, черты застывают в идеальной, неестественной маске. Когда она смотрит на Беллу, в её глазах нет ничего человеческого, только холодное сияние вампира, прожившего слишком долго. — Ты не хочешь разрушить нашу семью, — произносит Элис, и каждое слово падает, как камень в бездонный колодец. Это не просьба. Не надежда. Даже не угроза. Это приговор. Констатация факта. Белла откидывается на сиденье, мир вокруг внезапно теряет чёткость. Дождь за окном, звук двигателя, даже собственное дыхание — всё сливается в один давящий гул. Она чувствует себя маленькой. Беспомощной. Как кролик, который вдруг осознал, что его уютная клетка — всего лишь часть волчьего вольера. И самое страшное — она понимает: Элис права. Она не хочет разрушить их семью. Но понимает ли Элис, что эта семья уже начинает рушиться… с Беллой или без неё? Машина останавливается. Не резко. Не плавно. Просто — останавливается. Как будто время решило, что хватит ехать. — Твоего отца нет, — говорит Элис, слишком бодро, слишком ярко. Дверь открывается. И за ней — Джаспер. Такой же тихий, как всегда. Такой же напряжённый, как перед битвой. Он помогает Белле с ремнём, легко, почти нежно, будто знает: каждый лишний жест может стать причиной взрыва. А потом берёт её на руки — так, как несли героинь в старых романах, где любовь была похожа на войну. — Я могу ходить, — вздыхает Белла, но он уже несёт её к дому, где на крыльце ждут торты и цветы — абсурдные свидетели этого безумного вечера. Вампиры исчезают так же быстро, как появились. Не прощаются. Не оборачиваются. Просто тихо исчезают, как мысли, о которых больше не хочется говорить и которые никто не хочет больше слышать. Белла остаётся одна. С тортами в холодильнике. С цветами в коридоре. С собой, которую кто-то уже начал переделывать. Она стоит посреди кухни, сжимая в руках записку от Эсми — с рецептом шоколадного торта, аккуратно выведенным чернилами, будто это действительно важно. Как будто рецепт поможет объяснить всё Чарли. Но хотя бы заменит правду на что-то… съедобное. Она вздыхает. Подходит к окну. За стеклом ночь лежит тяжело и плотно. Ни звёзд, ни луны, только бескрайняя тьма, будто мир решил спрятаться от самого себя. Время не двигается. Оно просто есть — вокруг, внутри, повсюду. Бесконечное и непроницаемое. Где-то там Карлайл думает о ней. Он делает это медленно, с осторожностью, с какой держат что-то хрупкое. А Эдвард злится. Злится не потому, что её нет рядом. А потому, что она есть. И существует вне его понимания. Вне его защиты. Вне его контроля. Аро играет в свои игры — те, в которые нельзя выиграть, только потерять что-то важное. И только она одна стоит здесь. Посреди дома. Посреди жизни, которая больше ей не принадлежит. Цветы в коридоре шевелятся чуть заметно от сквозняка или от чего-то другого. И Белла чувствует, как внутри неё образуется пустота. Не боль. Не страх. Просто пустота. Как будто её уже начали изменять в кого-то другого. Кого-то, кто сможет выдержать вес этого мира. И кто не будет спрашивать, можно ли ещё вернуться назад.