Часть 1

- Вот вы и попались, доктор Лектер! – триумфально провозгласил инспектор Пацци, наслаждаясь акустикой баптистерия, - Не зря я вас преследовал! Я знал, что рано или поздно вы совершите то, к чему вас влечёт ваша порочная натура, и расплатитесь за это сполна! Со мной лично! Шестьсот тысяч лир! Сейчас! - Да за что же? – удивился Ганнибал. - За акт вандализма. - Мы возложили всего одну розу на гробницу его святейшества Иоанна XXIII… - А с чего вы взяли, что это можно делать? Год назад один такой же вот пилигрим из штата Каролина посадил ему на брюхо куклу Барби. Так я у него не только кошелёк, но и все документы с билетами на самолёт отобрал! Не легче пришлось и баварскому епископу, который по пьяни на масленицу намазал вашему святейшеству рот горчичным соусом – он у меня в придачу к прощанию с бумажником весь тот тюбик залпом дососал, сосиска жареная! А знаете, что я сделал с парижанкой, которая заляпала своей губной помадой лодыжку мраморному Давиду? Совсем не то, что она сама мне предлагала, нет: у меня есть принципы! «Здесь, - я ей сказал, - вам не могила Оскаро Убальдо, так что гоните триста тысяч на пользу флорентийского прядка и благополучия!» - А вы не задумывались, - спросил Уилл, - почему туристы часто подкладывают что-то именно на эту гробницу? - Не о чем тут думать. Моё дело – пресекать нарушения. - Если бы вы знали о покойнике то, что знаем мы, вы бы сами несли ему букеты. - Я несу их только одному человеку – моей жене. Ну, долго мне ждать мой штраф!? - Многовато, - качал головой Ганнибал. - Зима близко, сеньоры. А что это значит? Что Аллегре нужна норковая шуба. - Шестьсот за одну розу… - Это ни в какие ворота! – гневно закончил Уилл. - Ладно, четыреста. … Двести! И цветок я конфискую! Пока доктор Лектер выписывал чек, рьяный итальянский сыщик вызвал уборщицу, при помощи её швабры стянул с папской лежачей статуи белую розу, окаймлённую красным по всем лепесткам, затем удалился с двойным трофеем, пожелав иммигрантам новых противозаконных действий. - Когда ты, наконец, его убьёшь? - Пацци? Господь с тобой, Уилл. В толковом словаре Джанфранко Аквавитти полицейский определяется как глупый человек с большими возможностями. Убийство таковых – даже не грех, а дурной тон и признание в собственной недалёкости. Я верю, что живым этот прохвост нам будет полезнее. - Да он нас разорит! - Нет. Я нашёл приличное рабочее место. Осенью устроюсь, а сейчас давай оставим беспокойства и позавтракаем. Флоренция нравилась Уиллу только ночью или рано утром. В остальное время тут слишком жарко и сутолочно. Его подопечный казался вполне удовлетворённым. Людей он замечал, только когда сам хотел, зной его тоже не мучил, но и на его лицо порой набегала дымка озабоченности, недоумения, отчуждения; впрочем, он тут же разгонял её каким-нибудь уленшпигельством. Покофейничать сели на площади Питти. Вокруг уже наползала публика. Ганнибал медленно осмотрелся, тяжело вздохнул и поник челом. - Что с тобой? – насторожился Уилл. - Только сейчас я понял, насколько безнадёжно не различаю плохое и хорошее. Всё, что мне остаётся, - это просить твоих разъяснений. - Ну, конечно! Я всегда готов. - Тогда ответь, пожалуйста, дамы вон за тем столом одеты хорошо или плохо? На расстоянии пяти шагов расположилась прелестная троица. Спиной к наблюдателям сидела крашеная блондинка с химически завитой копной, спадающей на бирюзовую блузу, рукава которой были шире штанин розовых капри, прикрывавших спортивно стройные загорелые ноги, обутые в белоснежные кроссовки на салатовой подошве. Напротив неё курила напудренная брюнетка с античной укладкой, фиолетовыми веками и огромными серьгами из пластмассового янтаря. На ней красовался тёмно-зелёный атласный жакет в талию. Мощные подплечники уподобляли силуэт хоккеистскому. Боком к Уиллу откинулась в плетёном кресле очень юная шатенка с длинными прямыми волосами. Её узкая чёрная юбка заканчивалась в тридцати сантиметрах до коленей, обтянутых лимонными колготками. Уставшие ступни девица частично вынула из лакированных алых туфель на шпильках. Поверх белой футболки на ней болтался расстёгнутый сиреневый кардиган. Она была занята тем, что подкрашивала тушью ресницы, глядя в раскладное зеркальце с голографическим изображением лебедя на круглой крышке. Уилл вознегодовал: - Почём я знаю!? Я тебе не Сен-Лоран! … Я думал, ты серьёзно, по делу,… а ты как всегда!... Брюнетка до боли напоминала Алану – такую вамп, какой она стала сейчас, когда в ней, по её словам, «убили женщину». Шатеночка была похожа на невозвратную, недооплаканную Эбигейл. Блондинка же воображалась как Молли, ищущая – бедняжка! – утешения от одиночества в любой компании. - Будешь кростату? - Буду что!!?? - Фруктово-ягодный пирог из песочного теста. В меню написано, что черника свежего сбора. Заказать? Утолив голод, Уилл отмяк и уже спокойнее взирал на то, как шатенка подтягивает под столом колготки, блондинка чешет правой рукой левую лопатку, а брюнетка поджигает вторую сигарету. Ганнибал вперил краснеющие глаза в позавчерашнюю газету и кривился, глотая кофе. - Кажется, тебе не слишком приятно смотреть на наших соседок? – заметил профайлер. - На память приходит фраза, сказанная доктором Чилтоном его последнему частному пациенту, - процедил Ганнибал, - «Терапия тут бессильна, начинайте лечиться». - Они, по-твоему, больны? - Воздержусь от диагноза, но в природе броская внешность закреплена за мужскими теплокровными особями. - Кстати о природе: как ты относишься к пикникам? - Мои пикники называются сафари. Уилл сделал строгое лицо. - Ганнибал, что ты мне обещал шесть часов назад? - Что не убью сегодня ни одного человека. - Отлично. Я предлагаю нам прямо сейчас махнуть за город – куда-нибудь, где можно посидеть у реки в тишине, искупаться, ну, и так далее. У тебя палатки нет? - Нет. - А что есть – для похода? - Котелок, спички, верёвка, пила, молоток, два топора, комплект ножей, арбалет, лопата… - Достаточно. Завтрак закончился. Новая машина была припаркована в паре кварталов, и Уилл торопил товарища, но Ганнибал приметил над дверью желтоватого дома мемориальную табличку и остановился, пригляделся. - Надо же, - сказал, - вот новость. Оказывается, здесь был дописан роман «Идиот» Фёдора Достоевского. - О чём он? - О сексуальных табу и их трагических последствиях. - А конкретнее? - Два очень разных молодых человек, князь и купец, влюблены в одну исключительную красавицу. Князь с детства страдал душевным расстройством, к двадцати семи годам достиг вменяемости и всё же считал для себя противопоказанной близость с женщиной. Купец был здоров, однако воспитывался в крайне аскетичной религиозной семье. Его отец открыто симпатизировал скопцам – сектантам, кастрировавшим себя во избежание всякой возможности плотского греха. - Такие были? Реально? - Да. Женщина же выросла сиротой в доме богатого сластолюбца, который пользовался ею без всякой мысли, что творит какое-то зло, а в результате создал озлобленное на весь мир существо, ненавидящее, в том числе, самое себя. - За что? - Очевидно, за влечение к мужчинам, которое воспринималось ею как развратность. Купец, заплативший ей сто тысяч рублей за жизнь под одной крышей, полностью разделял такое мнение. Он боготворил в ней красоту, но хотел видеть только идола, недосягаемую королеву. Любые знаки внимания, которые героиня оказывала другим мужчинам, вызывали у него гнев, при этом он не тянул её на своё ложе, да и вообще чуждался женщин, на что автор указал посредством его имени – Парфен, что значит девственный. - Проклятые предрассудки! - Князь, напротив, был воплощением толерантности. Он даже – что особенно приятно – о людоедстве говорил без осуждения. Сбежавшую к нему от купца Настасию он принял, как сестру, и всячески заботился о ней, а все её аффекты объяснял тем, что эта женщина в самом буквальном смысле безумна. - Чёртов газовый свет! - Жить одиноко героиня тоже не могла. Она металась от одного влюблённого к другому, но смотрела на отношения с ними слишком иерархично. Князь, в её восприятии, был нравственно выше её, а купец – ниже. Первого она переоценивала, второго незаслуженно унижала. - И чем закончилось? - Парфен зарезал Настасию и отправился на каторгу, а князь сошёл с ума. - Так и знал! Вот хренотень – прости за слабое выражение! … Заголовок должен быть во множественном числе. - Возможно. Уилл ничего не ответил и ускорил шаг, злобно глядя под ноги. - Если это принесёт облегчение, можешь сказать мне одну из давно заготовленных гадостей, - предложил психолог. - Если бы ты носил футболки, то на первой было бы написано «Всё в порядке», на второй «Ничего страшного», на третьей «Боюсь, что нет», а на остальных девяносто семи: «ВОЗМОЖНО»! - Хм… Не исключено. Снова замолчали. Дорога до машины оказалась длиннее, чем ожидал Уилл, а народу на улице всё прибывало. - О чём ты думаешь сейчас? – спросил аутист, чтоб отвлечься от мелькания вокруг чужих глаз. - О психологических романах. В старинных книгах повествователи сосредоточены на событиях, поступках, словах, а эмоции и чувства просто называют, не подбирая к ним сравнений, не доискиваясь до причин. Но веке в восемнадцатом или чуть раньше это изменилось. Подробно описываться начали уже душевные состояния, как будто стало нужно объяснить читателю, на что похож страх, когда уместен стыд, из чего состоит любовь, что предполагает дружба, как работает совесть, чего ждут от честности, как красива щедрость, каков смысл благодарности... Идём, - Ганнибал возвёл друга на три ступени под галереей, кивнул в сторону новой площади, - Вот, где всё началось. Примерно пятьсот пятьдесят лет назад тут пировала Чёрная смерть. Она делала самых дорогих тебе людей твоими убийцами. Спасались те, кто не имел сердечных привязанностей, не был склонен к панике и скорби, не страдал от карантинного одиночества… - Психопаты? - Однажды мы пребудем в совершенно подавляющем большинстве. - Ради всего святого – давай уедем отсюда! - Конечно. Вон наша машина. За полтора километра до черты города Уилл созрел для отповеди: - Это всё инсинуации! Выжили не только те, что отсиживались по щелям, но и те, кого – не побоюсь этих слов – Господь Бог благословил хорошим иммунитетом. Что до твоей любимой психопатии, то ещё никто не доказал ни её врождённости, ни её необратимости. Ганнибал задумчиво покивал, проехал ещё немного, затем свернул к Арно, остановил машину под огромной ивой, свесившей ветви почти до земли; вышел, оглянулся на полурастворённые в утренней дымке башни и купол. - Мы всего три недели во Флоренции. Я не хочу покидать её даже на час. Могу, но предпочёл бы остаться. Это самое дорогое для меня место. Не потому, что здесь познакомились мои родители и формировалась психическая норма будущего. Здесь я чаще всего становился человеком. Однажды прямо на этом месте, под этим деревом. … Но ты устал от цивилизации, верно? - Не то слово! – Уилл припал грудиной к плечу друга, зашептал прямо в ухо, - Остаток души продам за час в тишине! Тёмно-синий Феррари гармонично вписался в заросли ольхи. Место было идеально, и потому облюбовано горожанами. Приподнятый берег, поросший кустами и деревьями, вдруг образовывал маленькую лагуну с удобным спуском к воде. Поляну основательно утоптали; на ней чернело кострище, возле которого лежали прямым углом два бревна для посиделок. Два дуба раскинули кроны над этим уютом, и пробились они из земли, наверное, в годы правления Медичи. Если бы не ранний час – самое начало восьмого – и не вторник, тут уже кто-нибудь бы отдыхал бы. Доктор Лектер извлёк из багажника потёртое гобеленовое покрывало, расстелил его в тени, соорудил из собственных пиджака и жилета подушку для измученного спутника, дал тому пучок полыни с советом натереть шею, руки и лицо от комаров, а затем уж дремать в полное удовольствие; сам закатал по локоть рукава, снял и бросил в машину галстук, взял топор, тесак и отправился за дровами и кольями. Уилл растянулся под дубом. Ему стало так хорошо, что не давал себе уснуть, чтоб сознавать своё счастье. Ганнибал всё чем-то стучал, трещал, чиркал, лил в ведёрко воду, набранную ещё в городе из колонки; вскоре зашумел огонь. - Присмотри, пожалуйста, за чаем, а я немного поплаваю, - сказал тотальный активист. - Угу, - отозвался агент Грэм и тут же отключился. - Уилл. - А? - Хочешь леща? - За что? Чай выкипел? Костёр погас!? Тачку угнали!!? – спросонья испугался Уилл. - Машина на месте. Костёр, конечно, догорел, но тут же не алтарь богини Весты. Чай остывает, а я поймал рыбу, запёк её и предлагаю тебе пообедать. - Ну,… это другое дело. - Если не секрет, какое иное значение ты вложил в мой простой вопрос? - Забудь… Кулинар разделил вдоль крупного горячего обезглавленного леща с обугленной кожей, разложил по двум отполированным берёзовым дощечкам с небольшими углублениями – таковы были их полевые тарелки. Кроме рыбы там оказались аккуратные шарики варёного риса, каждый в листике манжетки. Чай из веток смородины и цветов чабреца давно настаивался в термосе. Пили его сотрапезники по очереди, используя как чашу металлическую крышку. - Осторожней ешь – там много костей. Впрочем, у тебя ведь немалый опыт… - А чем ты его поймал, беднягу? - Руками. Нырнул – а он как раз плывёт мимо. - Ну, ты даёшь! Он же скользкий, вёрткий. - Ничего. Я тоже умею обращаться с рыбой. …… Акулу придушил однажды. - Серьёзно!? Нет! - Это случилось в рамках той операции, когда МИ-6 привлекли меня к делу о похищении супруга её величества. Не буду называть ни дат, ни имён участников, но скажу, что затеял всё некто, возомнивший (или вычитавший), будто можно получить экстракт личности, если покрыть кожу человека салом, потом это сало соскрести и перегнать по методам старых провансальских парфюмеров. Наш клиент верил, что сумеет создать духи, опрыскавшись которыми, он превратится в свою добычу в глазах всех, кто её знает, прежде всего – в глазах королевы. Был ли он влюблён, мечтал о высоком статусе или планировал влиять на общественную жизнь Британии – осталось тайной… - Его план мог сработать? - Нет. У современного человека обоняние в целом ослаблено, вомероназальный орган, говорят, и вовсе атрофирован… - А при чём тут акула? - Мы долго искали логово феромонового гения. Технически он добился своего: в течение двадцати дней регулярно обмазывал пленника жиром и приготовил изрядное количество зелья, попутно он сделал пластическую операцию, якобы уподобляющую его человеку, почти вдвое моложе его… - Придурок! - Когда мы прибыли на место, хозяин успел отбыть навстречу позору и гибели, а его подручные скармливали принца хищной рыбе – уже столкнули несчастного в бассейн, но я бросился туда же, сунул обе руки акуле в жабры, сжал ногами спинной плавник, а чтоб ещё крепче держаться, укусил её пошире возле глаза. - Пссс! До этого бы не додумался даже тот парень, который через крепостную стену сигал верхом на пушечном ядре! - На ядре держаться как раз не за что, а акулу я оседлал намертво. Она металась, позабыв об угощении, на мою удачу то и дело вздыбливаясь из воды. Коллеги вытащили принца, перебили врагов; кто-то сообразил осушить бассейн, но вода уходила медленно, так что мне пришлось бороться добрых семь минут. - Сильно пострадал? - Руки расцарапал, но не настолько, чтоб отказаться от приготовления для всей компании обеда из той белой туши. Плавниковый суп был великолепен. - Тебя наградили? - Хотели. Я попросил лишь свободы для известного тебе Фредерика Гедфлая. - Он тоже там отметился? - Да. О и порекомендовал меня руководству. - Ты умеешь быть хорошим другом. И вообще… Вода в реке тёплая? - С полным желудком купаться не следует. Подожди хотя бы полчаса. Пролежав пятнадцать минут в тишине, бок о бок с никому, кроме него, не желанным компаньоном, Уилл помолвил: - Знаешь, чего я больше всего боюсь, Ганнибал? - Чего? - Что ты не захочешь провести на этой поляне остаток жизни. - Знаешь, Уилл, за какую фразу психотерапевта тотчас дисквалифицируют и побивают немытой картошкой? - Ну? - Мне бы ваши заботы. - Просто признай, что на это раз я тебя развёл. Или хотя бы сделай вид. - Затрудняюсь. - Тогда отпусти меня в реку. - Иди с миром. - А ты пока поспи. - Попробую. Уилл снял с себя всё до нитки и погрузился в нефритовую прохладу, поплыл вверх по течению, держась как можно ближе к берегу, по тени, топя локтями листья кубышек, щекоча бока их стеблями. Его водный путь преградила старая сломанная или подгрызенная бобрами ольха, а он и рад был; зацепился шеей и затылком за шершавое бревно и начал себя ласкать, воображая, что, если природа впрямь полна чудес, то сонливая нимфа Арно зачнёт от него целый косяк налимов с толстой, жирной кожей, с лакомой печенью, а это дерево ещё тридцать три года будет ежевешне обрастать свежей листвой… На мгновение вода показалась горячей и густой, потом, напротив, - холодной и лёгкой, как ветер. С восстановлением мировосприятия вернулись привычные мысли – всё об одном и том же: а он так делает? а как, если не так? он спит сейчас? вряд ли; чем тогда занят?… Звуки окарины принесли ответ на последний вопрос. Уилл покинул ольху, выкарабкался сквозь тростник на берег, пригладил траву и сел на неё спиной к дороге, убеждая себя, что представит вполне естественное зрелище, случись мимо прохожий или проезжий. Обсохнув за полторы-две минуты, прошёл несколько шагов, но не выдержал стыда, спрятался в реке и дал её донести себя до лагуны. - Ганнибал, к какому костюму не нужен галстук? - К спортивному. - Блин… Да… А я-то загадал костюма Адама. - Тоже верно. Пока избавляешься от него, подумай, какому пальто не нужны пуговицы? - ………………………. И какому? - Деревянному. - Офигеть. … Как это люди умеют шутить! - Лучше всех шутят люди, в равной мере умные и жестокие, к примеру, Абель Гидеон. Самый крупный перл его остроумия выглядел так: «Бог лишает иных разума не из желания наказать их, а из жалости к психологам». - А помельче? - Есть ложь, наглая ложь и аутотренинг. - В нём умер конферансье для шоу в Вегасе. - В нём многое умерло. … Собственно, всё, что было. Покончив с ним, я убедился в справедливости пословицы: в ногах правды нет. Впрочем, как говаривал Сальери, нет её и выше. Цикады на дубах сигналили о времени сиесты. Прирождённый полуночник, доктор Лектер всегда, когда мог, спал в полдень. Без сопротивления, без поиска удобной позы он покинул явь, а во сне был предельно искренен и прост: голодным лежал на левом боку; слишком сытым – на правом, в тревоге скрещивал руки на груди, в печали – на животе или обнимал себя за плечи, вполне же довольным спал, как сейчас, - раскинув руки в стороны (правая прямая, левая согнута), ладонями вверх, но свернув их; чуть раздвинув ноги. Уилл понаблюдал, как заглубляется сон друга, как плотнее и расслабленнее примыкает тот к земле. Затем успокоенный созерцатель направил внимание на траву вокруг дерева и полчаса смотрел на её тихое колыхание, вычленял различные виды, названия которых не знал; подмечал, что пик цветения миновал, но бабочкам и пчёлам ещё есть чем поживиться. Далее он минут сорок изучал сам дуб, скользил глазами по складкам и трещинам коры, исследовал изгибы каждой ветки, находил среди листьев завязи желудей. Потом пошёл сидеть у реки, где растения свежей, крупней, разнообразней, и где много всякой живности – от скромных клопов-водомерок до изумительно яркого зимородка, выслеживающего рыбу с метёлки тростника. Он и два, и три часа провёл бы так, следя за синекрылыми стрекозами, шмелями, чайками, радостно вздрагивая, когда на средине реки плеснёт рыба. Но и о Ганнибале он не забывал, поэтому, найдя колючие лианы дикой, сизой ежевики, мелочь съел сам, а крупные ягоды собрал в горсть и понёс товарищу. Психопат лежал всё так же, только с открытыми глазами. Не моргая, он смотрел вверх и словно видел сквозь крону дуба и земную атмосферу дали космоса – так застыло его лицо. - Ганнибал. Давно проснулся? … Я сообразил нам десерт. Уилл опустился на колени и левой ладонью всыпал ягоды в рот людоеда, правой без особой нужды, машинально придерживая его за затылок. Едва Ганнибал благодарно кивнул, как со стороны дороги звякнул велосипед. На заветное место прикатили местные – дамочка в джинсовых шортах и зелёном топике, усыпанном маргаритками, а с ней – мужчина постарше в кедах, брюках-клёш, закушенных внизу бельевыми прищепками, а также тропической рубашке на двух пуговицах в районе пупка; отличали этого туриста также большие тёмные очки, густые чёрные бакенбарды и по-африкански пышная шевелюра. Доктор Лектер быстро встал и смерил пару заинтересованным взглядом. Агента Грэма прошиб холодный пот… Переговоры начала женщина. Она спросила, давно ли «ребята» тут загорают, сделала жалобную гримаску. Старший оккупант ответил что-то замысловатое, чего его напарник не разобрал, поскольку лихорадочно собирал и закидывал в багажник вещи. - Вы будете только вдвоём? – любопытствовал иностранец. - Да, - беспечно отвечала красотка, - А что? - Не засиживайтесь до темноты. Уилл, упершись руками в спину Ганнибала, затолкал его на водительское кресло и захлопнул дверь, сам обежал спереди и прыгнул на пассажирское: - Поехали! «Вербена, лютики, немного клевера и папоротник». - Даже не думай! Весна – прошла! - Я знаю. - Молодец. - Но вот что странно: они смотрели только на меня… - Так было на что посмотреть! Нечасто встретишь гражданина, чилящего у костра под дубом в шелках от Армани! Психопат приумолк, довёл машину до окраины, но с видом изнемогшего свернул в какой-то ветхий переулок, остановился, открыл окно………….. - Ну, что ты? - Все смотрят только на меня и обращаются ко мне. - О, Господи! Опять!? Мы почти полгода неразлучны!... - И никто не говорил со мной о тебе: ни дон Базилио, ни его дочь, ни падре Киприано, ни рыбак Андреа, ни корсиканский кулинар, ни возвращенцы из Аргентины… - Да что я такое, чтоб обо мне говорить! - Да, Уилл. Что ты такое? - Человек. Настоящий! Твой друг из Балтимора! Ты забыл, как ел мою кровь вперемешку с шоколадным кремом!? - Нет, я это помню, но… какие доказательства? … Уилл, пойми меня правильно. Если ты сейчас живёшь с семьёй, растишь детей, чинишь лодки или что-либо подобное, - я только рад, но если ты погиб в когтях Дракона или уморил себя голодом из-за чувства вины… Глаза безумца налились слезами. - Нет же, чёрт возьми! Я жив. Я настоящий, не галлюцинация, не призрак. Я с тобой – реально! Фредди свёл нас в Амальфи… - Думаю, он мне тебя наколдовал: его многому научили в академии секретных служб, и это хорошо. Твоё общество мне всегда приятно. Мне только хочется знать достоверно… Уилл ударился в напоминания десятков и десятков эпизодов, в которых он являл себя самостоятельным субъектом, но из мокрых карих глаз не уходило безверие; все его инициативы Ганнибал трактовал как игру своего подсознания, все их беседы – как свои внутренние диалоги. - Зрелый ум, - говорил больной психиатр, - полностью встраивает воображаемого друга в свой мир. Семеро моих пациентов годами жили в компании фантома, и никто даже не подозревал… - И они всё понимали – отличали глюков от реальных людей? - Вопрос не вполне корректен. Воображаемый друг – это тень, сильнейшая сторона. Он управляет отношениями, а материальный субъект доверяет и подчиняется, отчасти понимая природу спутника, но будучи не в состоянии его отвергнуть. - Если воображаемый друг – тень, значит он деструктор. Разве я таков? - Тень осознанного психопата – его совесть. - … Как обидно! Я не умер никакой смертью, но отказался от всякой жизни, кроме жизни с тобой. Это было трудно, но таков мой выбор. Мой – выбор! … Господи, у меня уже язык не шевелится, вся глотка пересохла! … Поехали, пополдничаем что ли где-нибудь… «Может, в ресторане у тебя, психа, мозги встанут на место!» - Как пожелаешь, но… Где мой галстук? - Без понятия. - Хм. … Кажется, ты не нём сидишь… - Сказать, почему другие люди меня в упор не видят: потому что ЭТО ТЫ при них меня игноришь – ни посмотришь, ни заговоришь. Естественно, все начинают думать, что я какая-то шестёрка или дурень, не стоящий внимания! … Повезло же мне, идиоту! Нормальным воображаемым друзьям их партнёры доверяют! Уважают их! А мой об меня ноги рад вытереть! - Я лишь соблюдаю осторожность. - Ага! На дорогу смотри, конспиратор. Они вернулись в центр Флоренции, запарковались у приличного ресторана, где, тем не менее, не нужно бронировать место за неделю, сели в глубине зала к одному из трёх свободных столов. Ганнибал заказал порцию фирменного стейка и два стакана свежего грейпфрутового сока. Когда принесли напитки, Уилл одним духом выпил свой, затем – без спроса и предупреждения – ганнибалов. - У тебя такая сильная жажда? – спросил доктор Лектер. - У кого – жажда? - У тебя. - У какого ещё меня? Здесь только ты. Ты всё и выпил. Вкусно было? Ганнибал только нахмурился и сжал губы. Тогда Уилл встал из-за стола. - Куда ты? - Кто – куда? С кем ты всё время говоришь? Держи себя в руках, будь осторожен, а то ведь за сумасшедшего примут. И отправился в туалет, обратно же не поспешил, притаился за стенным поворотом, стал наблюдать. Одинокий господин с двумя пустыми стаканами дождался стейка и принялся есть маленькими кусками. После пятого подозвал жестом официанта, и тот вскоре принёс бокал чего-то темно-красного. Гурман попробовал, одобрил кивком, отрезал ещё мяса. Он держался стойко, но его лицо приобретало зловещий землистый оттенок. Уилл решил, что не стоит заходить слишком далеко, играя на нервах у серийного убийцы, вышел из укрытия и подсел к другу. - Что это мы тут пьём? Уж не кьянти ли? - Рано для него. Гранатовый сок. Великолепно сочетается с говядиной. - Дашь попробовать? Как большинство американцев, Уилл был весьма расположен к стейкам. - Вряд ли. Превосходное мясо, но порция слишком велика для меня. - Так я доем! - Прости, Уилл. Здесь только один желудок – мой, а для него уже достаточно. И манит официанта, просит унести остатки блюда. - Эй! Куда!? Не надо! Дайте мне! Дамелло! Сан-амфато! – запротестовал во весь голос кудрявый бедняга. - Сеньор, - обратился официант к Ганнибалу, - кажется, этот человек хочет доесть ваше мясо. - Какой человек? - Да вот этот же, напротив вас. Не знаю, кто он вам: кузен, племянник, крестник, просто знакомый; не знаю, что плохого он вам сделал, но он явно голоден и огорчён. Не будьте так суровы. Жизнь слишком коротка, чтоб гноить её обидами. В семьдесят третьем году моя дядя Дромио поехал в Лукку проведать тестя, а тот… Последовала пятнадцатиминутная нравоучительная история. От соседних столов ей сочувственно внимали посетители. Официант помоложе встал рядом, прижав к груди пустой поднос. По окончании проповеди, доктор Лектер, в этих палестинах, очевидно, и научившийся слушать что угодно в любых объёмах, сказал: «Вы правы. Пусть ест». - Сэръ, я принЕсти на ви чисти приборъ, - сказал по-английски добрый итальянец, ставя пред Уиллом тарелку. - Нет, я этими!… Дай квести. Грацие… - Понаехало тут всякой шушеры! – шипел за своим столиком профессор Солеате, - Смотреть противно! - Теперь убедился, что я – не наваждение? - Вполне. - Скажи, что разыгрывал меня, а я постараюсь не объяснять, насколько это было дико. - Нет, я говорил, что чувствовал. - Да как это возможно!? - Видишь ли, Уилл, ты мало демонстрируешь свою индивидуальность, мы обсуждаем только меня или нас… - Неправда! Помниться, а начале февраля я полночи рассказывал о нашем с Молли свадебном путешествии, потом, в другие дни – об Уолли и его занятиях. - Мне показалось… - Что!? - Что я сочинил всё это… для тебя… Ведь я желаю тебе счастья – такого счастья, что окупило бы мои семь с лишним лет в подземелье. Новый кусок говядины показался Уиллу трухлявой древесиной; он уронил вилку, зажал глаза большим и указательным пальцами. - В чем дело? - …Ну, зачем ты снова об этом!? Мне же свет теперь немил! Я!… Умом я знаю, что тебя осудили за ТВОИ преступления, но… пойми: счастье за счёт чужих страданий – тоже преступно! - Ты уверен? - Так говорит совесть! - Что ж, наличие активной совести – верный признак душевного здоровья. Мои поздравления, Уилл. Салют бокалом сока. - Ты не видишь, что я мучаюсь!!? - Чувство вины так тягостно? - Как же иначе!? - Мэтью Браун мечтал испытать его, чтоб нейтрализовать перманентное презрение к окружающим. Но тебе, очевидно, имеет смысл себя простить. - Да как!? Я пытаюсь, но ничего не выходит! … Слышал, есть специальные психотехники… - Их немело. Самая действенная, к сожалению, сейчас полузабыта, тем не менее, я… - Не томи! Что нужно делать!? - Свалить вину на кого-то другого. - Это шутка? - Это классика. Способ, проверенный веками. - Погоди, а… вот… марксисты, вешавшие всех собак на фабрикантов, или нацисты, которые выставляли крайними евреев – они были правы!? - Винить кого-то в своих бедах и перекладывать на кого-либо своих грехи – это разные вещи. В первом случае субъект не имеет опыта самокритики, потому безоглядно агрессивен. Я предлагаю не поиск врага и цели для мщения, а избавление от бремени посредством переложения своих ответственностей на постороннее лицо - и только. - Джек Кроуфорд подойдет? - Несомненно. - … А что, если я спихну все свои грехи на тебя? - Исключено. - Почему? - Как и все люди, я, конечно, могу иногда ошибаться, но, в отличие от них, никогда этого не делаю. Уилл засмеялся, по обыкновению застенчиво опустив голову. На сердце у него полегчало и потеплело, он положил у рот краешек стейка и, продолжая улыбаться, попросил запить. - Я вижу, - молвил доктор Лектер, подвигая ему стакан, - что снова указал верный путь. Но лишь констатировать твою невинность недостаточно. Открытие нужно закрепить, отпраздновав его, преподнеся тебе, прекраснейшему человеку, незабываемый подарок. - Подарок, говоришь? …… Пойдём в кино. - В кино? … В кино… А и пойдём! Оставив красноречивому официанту баснословные чаевые, друзья отправились искать кинотеатр. В историческом центре его, конечно, не имелось, и Ганнибал, знавший Флоренцию, как свои шесть пальцев, вёл машину в северный пригород. - Ты вообще много фильмов за жизнь просмотрел? – осведомлялся Уилл. - Около десяти. Первым был «Андалузский пёс». Профессор Кончис дал задание по его интерпретации. Я написал двадцать страниц отборной бессмыслицы и получил «отлично». Затем кто-то из однокурсников пригласил на «Кабинет доктора Калигари» - утверждал, что это шедевр. Ванесса водила меня на «Красоту дьявола». Потом я смотрел фильм режиссёра Эйзенштейна о царе Иване Грозном – есть слух, что его мать состояла в родстве с моей семьёй. - Мать режиссера? - Нет, царя. - Ха-ха!...... Что, правда?...... А какой фильм тебе больше всех понравился? - «Верёвка» Хичкока. - О чём он? - О вреде спиртного. Надень, пожалуйста, очки. Мы на месте. Площадь посреди трущоб. На востоке – церковь, на западе кинотеатр, на севере дом бытовых услуг, на юге – рынок, посередине – бодрая толпа. За витриной ярко освещённого питейного заведения упитанная тётка высыпает в ведро колотый лёд, выжимает на него двадцать лимонов и выливает бутылку белого Мартини, перетряхивает, перемешивает палкой. Её помощник через воронку разливает холодное пойло по бутылкам явно не первого употребления и несёт в ящике к прилавку. Тут же ещё одна пышка торгует жареным арахисом, фасуя его по кулькам из газеты. Парни в одних майках курят и хвастаются друг перед другом. Женщины бродят, качая бёдрами и улыбаясь всем подряд. - Ганнибал, я передумал. Поедем отсюда. Мы чужие на этом празднике жизни. - Всё будет хорошо. Главное – не снимай очки. - Я слишком много вижу. - Зрачки можно расширить усилием воли. Если не получается, закрой глаза и держись за меня. Если и это не устраивает, найди какую-нибудь собаку и следи за ней – это тебя успокоит. - Что за фильм показывают? - «Укрощение строптивого». Нашли конец очереди в кассу, длинной, как у мавзолея Ленина. - Нам не достанется билетов. Только время потеряем. - Не волнуйся. Уилл стоял, глядя под ноги. Между тем окружающие люди обращали живое внимание на эксцентричную пару. Один старичок даже спросил у Ганнибала, не изволит ли его милость кого-то тут искать. «Нет, сеньор, не беспокойтесь, пожалуйста!». Касса работала, но очередь продвигалась медленно. Вдруг продавщица заметила в толпе наших героев, высунулась, насколько можно было, и своего окна и закричала: - Э! Чего толчётесь, как бараны!? Приличным людЯм не пройтить! Расступитесь, пропустите господ! Вон тех вон! Да-да! Вы, вы, сеньор, красивый в пинжачке! – воззвала персонально к Ганнибалу, - Подьте ближе, не стесняйтеся! Тот, поймав спутника за рукав, царственно прошествовал к самой будке, направо и налево изрекая: «Сердечно вам признателен. Благодарю. Вы очень любезны. Благослови вас Бог. Спасибо, несказанно тронут. Как мило с вашей стороны» и т.п., а люди расступались, умилённые и гордые одновременно. «Гляди, Бонифаччо, - наставляла старушка внука, ковыряющего в носу, - будешь хорошо учиться – будешь в таком же костюмчике щеголять». - Вы кто ж такие будете? – спросила кассирша, сияя глазами, - Юрист али профессор физики какой? - Я доктор медицины, хирург и психотерапевт. Мой американский друг преподавал в университете. - Так вы не тутошние? То-то я вас раньше не видала… - Мы путешествуем по всему миру. - Вона!... Ой, а чой-то ваш калека-то одет как плохо? Ежли б не очки – за слесаря бы приняла. - В Америке так ходят все. - Ну, да. Туда ведь голь да рвань одна ехала, вот у них и моды до сих пор таковские, только здесь нехорошо, вы извините, вы уже нарядите его, галстучек хоть прикупите. У меня вот муж под рождество себе купил хороший в магазине, «Труссарди» называется, такой в полоску жёлтую. И о себе не забывайте. Бледный вы какой-то. Чать, всё трудитесь, ночей не спите! Пирожков купите тама вон, у Нонны Черки. Только не с рыбой: у ней тама один лук. Лучше с вишнями или печёнкой… Через пять минут Ганнибалу удалось-таки приобрести билеты в кинозал. - Что это было!? – спросил Уилл, оглядываясь на кассу. - Культурный уровень нации определяется отношением простого народа к интеллигенции. Италия – страна высочайшей культуры. Летом пятьдесят пятого года мне довелось проезжать Сан-Джиминьяно. Весь город праздновал: на улицах стояли столы с угощениями; вино, как воду, черпали кружками из открытых бочек; каждый, кто умел, играл на музыкальном инструменте или пел; церковные колокола звонили… Я спросил людей, что они отмечают с таким ликованием, и оказалось, что сын мэра окончил курс в Болонском университете, получил диплом магистра философии. Эпитет «невероятно» Уилл счёл слишком вялым. Ему подумалось, что итальянцы неповторимы своей подверженностью массовому психозу доброты. А ещё он примечал, что доктор Лектер, не самый многословный человек, нет-нет да и впадает в общую здешнюю страсть к болтовне, и это прекрасно. На радостях профайлер купил себе лимонада и орешков. - Зачем нам четыре билета? Девушек пригласим. - Нет. Мне нужно больше личного пространства, чем ширина подлокотника. Да и тебе тоже. Места были выбраны на самом верхнем ряду, с третьего по шестое. Ганнибал занял четвёртое, Уилл – пятое. Зал заполнялся зрителями, и, прежде чем начался фильм (а его трансляцию задержали на двадцать минут), двум социопатам пришлось выдержать нелёгкие испытания. Начнем с Уилла – слева от него села чета влюблённых, немедленно предавшаяся бурным взаимным нежностям; несчастный разведенец был вынужден смотреть, как по спине его соседа, не отрывающего губ от губ подруги, скользит изящная ручка в браслетах и с алым маникюром… Рядом с Ганнибалом угнездилась цыганская семейка. Чумазый мальчик лет двенадцати так и пожирал взглядом ПРИЛИЧНОГО ЧЕЛОВЕКА, готовый, казалось, полжизни отдать за возможность изучить его карманы. Когда прозорливый психолог эти свои карманы демонстративно вывернул, и они оказались пустыми, цыганёнок обиженно вжался в кресло. Тут доктор увидел женщину, кормящую грудью черноволосого младенца… А уиллова соседка, нежно теребящая волосы своего кавалера, чуть выглянула из-за его головы, сверкнула взором прямо на тоскующего иностранца, словно дразня его. - Ганнибал, поменяемся местами? - Если дашь мне глотнуть твоего напитка. - Он слишком холодный. И там алкоголь, а ты за рулём. - Тогда сиди, где сидишь. Уилл уступил, и состоялся обмен креслами, точнее, триггерами. Цыганёнок быстро воспрянул духом, истолковав приветливую улыбку нового соседа как знак кристального простофильства. Ганнибал покосился на парочку и подумал: «Еловый лапник, купальницы, люпины», но, вспомнив свою клятву, сделал очень благостное лицо, как бы сообщая молодым: «Не бойтесь, я вас не убью». Он был замечен сначала девушкой, затем парнем. Последний тотчас напрягся и начал выяснять у своей милой, что это за тип и почему он так на неё пялится. Она же отвечала, что этот почтенный сеньор не пялится, а любуется её красотой, потому что у него, как видно, хороший вкус, а если он, Тамино, не прекратить донимать её ревностью, она прямо сейчас уйдёт, тем более, что этот фильм они смотрят уже двадцать восьмой раз. - Сынок, ты не голодный? – спросил меж тем Уилл у юного пройдохи с щенячьими глазками, - На, похрупай, - и отдал весь свой засахаренный арахис. - Думаешь, мне здесь нравится – среди всякого сброда? – громко шептал Тамино, чьи культурные установки спасовали перед основным инстинктом, - Я бы с радостью куда-нибудь в тихое место, только… - Что? - Да вот… Монстр этот… Тут мы хотя бы в безопасности. - Ай, вздор-то! Твой Монстр – просто бабкины сказки, выдумка, чтоб влюблённых запугивать. «Голубая ель, лиловые колосья, и бело-золотая аквилегия, и гипсофила…» - Уилл… - А? - Может, снова… Но Ганнибал не успел высказать просьбу: парочка слева снялась с мест и, прямо перешагнув через спинки кресел, удалилась. Фильм уже шёл. - Что ты хотел? - Ничего особенного. Просто те люди… Тут герой Челентано улыбнулся незваной гостье вставными зубами упыря, и весь зал потонул в испуганных взвизгах и хохоте. - Смотрим или уходим? Решай. Я не настаиваю. - Остаёмся. Смотрим. - Тогда переводи. Доктор Лектер взял на себя этот труд даже с охотой. Пожалуй, роль языкового посредника только и создала у него интерес к происходящему на экране. Пока строптивый фермер танцевал на горе винограда под развесёлую музыку, а зрители подпевали и хлопали в такт, учёный чужестранец сидел с таким же лицом, с каким выслушивал рассказ Фрэнклина Фройдево о нестерпимой душевой боли, которую причин ему сослуживец, налив себе чаю в его, фрэнклинову, кружку – и это после сеанса с учредителем миллиардного благотворительного фонда, битый час проклинавшим себя за нарциссизм. Правда, с появлением героини странный зритель начал понемногу оживляться и вставлять в перевод пояснения типа: «За такое следует вырвать язык» или «В этом ведре я замариновал бы весь его ливер». На последней трети действа вовлечённость психопата нарастала поминутно. Уилл уже понимал, что инцидент неизбежен. Наконец «осознанно влюблённый» Элиа задал Лизе какой-то вопрос, и Ганнибал – единственный во всём зале – захохотал, как бешеный филин. Всё его тело вибрировало, от покерного лица не осталось ни чёрточки! Впрочем, это не напоминало злорадно-упоённый хохот мультяшных антагонистов. Смех Ганнибала был бы даже приятным, не перейди он почти сразу в столь же безудержный кашель. Причем горящие глаза больного так и впились в экран. Человек расслоился – его пленённый зрелищем ум не реагировал на страдание организма. Уилл приложил много сил, чтоб выдрать друга из кресла и увести из зала на улицу, через площадь к кафешке, чтоб там закричать буфетчице: - Мэм! Сеньорита! Те дель`аква, по-престей! Пер Мадонна! Поко-колоре, только быстрей! Видите, ун амиго совсем мало!! - Americani? – спросила женщина, включая электрочайник. - Сы… Ганнибал уже давно чувствовал во рту знакомый солёно-железный вкус; он спешно обсасывал губы, досадуя на яркий свет, зажимал рот платком и старался выровнять дыхание. - Успокойся! – заклинал его куратор, тряся за плечи – Только успокойся! Думай о плохом! Думай о смерти! У тебя же в лёгких полтора живых места! Наконец тёплый напиток – отвар цикория, разбавленный прохладным молоком – был готов. Ганнибал начал пить небольшими глотками, в промежутках незаметно слизывая с края чашки кровь. - Думай о плохом! Вспомни что-то печальное! … Ну, что? Отпустило? Не говори ничего. …… Ещё чайку? … Сеньора, ещё бере, перфавор! … Ну, подарочек, блин!... Тебе чего так вштырило-то? Ганнибал глотнул полным ртом из второй чашки, достал блокнот, ручку, написал что-то и показал другу. - «Каким будет твой положительный ответ?» - прочитал профайлер, - Так переводится вопрос того мужика? … И ты над ЭТИМ полчаса угорал??? Ультрарафинированный мегаинтеллектуал задумался, вскинул за собеседника взгляд, в котором Уилл прочёл недоумение, чуть ли не стыд – и вдруг снова покатился со смеху и загнулся от кашля… - Да что ж такое, ломаный рог!!! ……………………………………………………………………………………………………. - Всё! Больше никакого кино! Только музейная скучища и оперная тягомотина! – бурчал Уилл, шагая к машине, - Вести сможешь? - Смогу. - ……………. Ключи у тебя? - От автомобиля? Нет. Сыщик вторично перешарил карманы. - У меня их тоже нет! …… Чччёрт! Цыгане! Очередной тур суеты сует в дурдоме, имеющем статус европейского государства. Киносеанс завершился, зрители разошлись, а в зал уже пускали новых. Доктор Лектер объяснил ситуацию контролёру билетов, тот за «соточку» пропустил «важных господ» поискать свою вещицу – её там, конечно, не было. Уборщица, сметавшая можжевеловым пучком в кучу обрывки газет и конфетные фантики, тоже ничего не видела. Вернулись к Феррари… - Может, в полицию? - Проще купить новый суперкар. - Проклятье! То угонят, то!... - Эй, ваши светлости! – донёсся изблизи развязанный, хрипловатый оклик цыганки. Она стояла у переднего бампера, левой рукой прижимая груди младенца, правой держа за плечо мальчика, съевшего арахис Уилла, - Никак приуныли? Машина не заводится? А вот сынок мой, Ньокко, нашёл неподалёку ключики. Не ваши? - Наши, - сказал Ганнибал, узнавший брелок – авантюриновый диск со вставленной в искристый самоцвет золотой фигуркой гарцующей лошади. - Чем отблагодарите? Граф открыл кошелёк, но там было пусто, как в сердце Вёрджера. - Что, издержались? А ничего, кошелёчек сам по себе хорош. Пожалуйте-ка. … И запонки, будьте любезны. … И галстучек уж. Я им подпояшусь – всех красивше стану. … Благодарствуйте, сеньор. Ньокко, дай сеньору его штучки. Мальчик протянул ключи – но уже без брелока. - Нет, это не моё. Верните кошелёк и прочее. - Как так!? - На моих ключах был каменный медальон с золотой лошадью. - Ньокко! - мать изобразила гнев, - где побрякушка? Шельмец нехотя достал из кармана драгоценность и что-то жалобно прогнусил. - Сеньор, - обратилась цыганка вновь к своей жертве, - а где ваша доброта и щедрость? Оставьте малышу игрушку. Вам как-никак машину возвращают… - Мне нужен этот предмет. Не вернёте - я заявлю в полицию. Свидетель у меня есть; все мои вещи в своем роде единственны, их просто так не сбыть. Вы знакомы с инспектором Пацци? Женщина неподдельно испугалась, но и жадность ею продолжала управлять. - Если так нужно – сами отбирайте! – толкнула сына к полуобобранным людям. Старший тут же поймал его за локоть, грозно наклонился и с расстановкой произнёс: - Не глупи, отдай мне украшение. Цыганёнок крепче сжал кулак и замотал головой, плаксиво возражая на своём языке. - Не уступишь добром – я его у тебя вместе с рукой вырву. Вокруг, хотя и поодаль, начали останавливаться зеваки. Вряд ли их симпатии были на стороне оборванных прощелыг, но Уиллу сделалось невыносимо совестно. Он подошёл и так заговорил с воришкой: - Бамбино, отдай амиго мио его тезоро. Это всё меа кульпа, я болван и растяпа! Ну,… вот,… - снял наручные часы, - Квесто пер-те. Это круче какой-то подвески. Камбиамо. Мальчик поколебался немного, потом протянул свободную руку, по-прежнему зажимая добычу в кулаке: - Vestila! Уилл затянул ремешок часов на детском запястье. Цыганёнок выронил брелок. Профайлер поймал украшение, а доктор охотно отпустил пленника. Тот прирос к материнской юбке, и бесчестное семейство быстро удалилось в наступающих сумерках. Ганнибал хлопнул дверцей громче обычного, не сразу попал ключом в скважину… - С такими тенденциями мы скоро будем возвращаться домой в одном исподнем. - Извини, мне жаль твоих вещей. Но эти люди так бедны… А этот мальчик!…… Если бы меня спросили, что было лучшим в моей жизни, я ответил бы: Уолли. С ним я вернулся в детство – и исправил там всё, что было ошибочно, создал мир любви, заботы, помощи и понимания, осмысленности, интереса, радости. Ты не ревнуешь? - («К чему? К твоим эгоистичным экспериментам?») Нет, нисколько. - Ты в каком-то смысле тоже был с нами. Если я чувствовал, что теряю контакт с малышом, не знаю, что сказать по поводу какой-то ситуации, я спрашивал себя: а что сказал бы Ганнибал? («И говорил противоположное»). - Помогало? - Безотказно. - Польщён. - Теперь это уже прошлое: ребёнок вырос. Но благодаря ему я всё-таки прожил своё счастливое детство. … Вот бы и тебе… Что думаешь? Маньяк не сразу нарушил молчание. - Отпуская на свободу Мириам Ласс, я очень рисковал, но выбора не было. Я взял с неё два обещания – не выдавать меня полиции… и сделать аборт. У Уилла сжалось под рёбрами. - Она полюбила тебя? - Да, уже на пятый месяц. - А ты отрезал ей руку – матери твоего ребёнка! - Ради деморализации Джека Кроуфорда. Я оперировал под общим наркозом… - Но это была её собственная рука!!! Какое ты имел право!!? - Однако, я не съел ни кусочка, - заметил псих, силясь глубоким, но кривым умом проникнуть в суть претензии, - Даже не хотел, - прибавил, словно рассчитывая на похвалу. Уилл отвернулся от него и стал смотреть в окно. Машина двигалась медленно: в спальном районе дорогу то и дело кто-то перебегал, в основном дети… Когда до небольшого особняка, в котором проживали компаньоны, осталось около трёх километров, на улицах вспыхнули фонари, и небо показалось совершенно чёрным. - Ганнибал, притормози. Исполнено сверх просьбы – Феррари встаёт у обочины под раскидистым каштаном. - Ты… очень хочешь домой? - Да. Мне нужно помыться и поспать. - А может… в какую-нибудь гостиницу? - У нас нет денег. - Ну, заедем за деньгами, за сменной одеждой… - Уилл, что происходит? - Я не хочу туда – в тот дом. Он… слишком твой… Как тот,… где… Сердце словно затлевало изнутри, лёгкие отказывались от кислорода, руки холодели. - Тебе страшно? - Да! Это всё темнота! Как свет воспламеняется от шума, так она от тишины падает в абсолютный нуль! Ты понимаешь!? - Понимаю. - Грёбаная посттравматика!!!!!!!!!!! – Уилл впился ногтями в кожу кресла, мотая головой. - Успокойся. Это просто паника. - Просто – паника!!!? Просто!!!!!!!? До такой гнилой ботвы сам Чилтон бы не опустился!!! - Теперь ты злишься. Одобряю. - Заткнись!!! Ох, Господи! Господи! Ну, скажи, что мы туда не поедем! Давай хоть прямо так, в машине заночуем! Ну, что с тобой сделается, если ты помоешься не через полчаса, а через пять часов! Пусть только солнце встанет, и я на всё согласен! Боже! Боже, какая мука!!! - Уилл, - доктор бережно взял ледяную руку, - слушай меня. Бояться нечего. Мы никуда не едем, улица хорошо освещена, по ней гуляют люди. Может, мне включить негромко радио? … Так лучше? - Неееееет!!! Сухой захлёб сквозь сжатые оскаленные зубы. - Уилл, я знаю, что тебе поможет. Мы оба знаем. - Ты – об ЭТОМ!? … Нет, я не хочу! - Это снимет напряжение, вернёт тебе веру в себя. - Но тебе будет неприятно! - Неприятно мне было только в первый раз. И во второй, пожалуй. И в третий немного. Теперь я уже привык. - Правда? Ну, тогда,… - Уилл достал из кармана пистолет, снял с предохранителя и приставил к виску партнёра, - Заводи мотор, - приказал твердеющим голосом. Под прицелом знакомого кольта доктор Лектер довёл машину до дома, поставил её в гараж. «Запри дверь и дай мне ключ. … Заходи в прихожую, включи все настенные лампы» - командовал эфбээровец, и Ганнибал беспрекословно выполнял всё то, что делал бы в одиночестве. Чтоб сохранять внешнюю серьёзность, он ежеминутно напоминал себе, что пистолет заряжен, курок чувствителен, а Уилл – это Уилл. «Разуйся. Поднимайся наверх, в спальню. … Так, бери полотенце и шагай в душ». Когда на пол коридора были выброшены все одежды, а дверь ванной плотно закрылась, агрессор спрятал оружие, выдохнул, бережно собрал тряпичный свёрток – так поднимают уснувшее на ковре дитя, что отнести в кроватку. Стиральная машина стояла в подвальном помещении. Уилл сложил вещи друга в корзину – путь сам разбирает, что в химчистку, что замачивать. Тут же и винный стеллаж. Американец взял наугад что-то белое. Вернулся в гостиную и завёл пластинку – сборник лучших песен Фрэнка Синатры. Сперва – божественная «Лунная река». Её Уиллу пел на ночь отец, пока был в рассудке, пел так же хорошо, а может и лучше. И вот дом становится родней. И он не столь напоминает, сколь мило пародирует напыщенные балтиморские хоромы. По шторам из белого шифона спускаются гирлянды бледных ирисов на тёмных папоротниках. Стена под библиотечной галереей такого хитрого оттенка, что при дневном свете кажется синей, а при ламповом – зелёной. Картин совсем немного – это карандашные зарисовки ракушек и растений. Главное во всём декоре – система освещения. Около сотни лампочек спрятано и под округлыми псевдомавританскими арками, и в фарфоровых вазах по стенам, и по верхним плинтусам, и в большой хрустальной люстре. Уилл до сих пор не вполне разобрался с консолью включателей… Культурный человек всегда норовит что-то коллекционировать. В этом доме имеется собрание диковенных подсвечников и ночников. И всё это в полном распоряжение Уилла. Он у себя. Он на своём месте. Пока звучат «Странники в ночи», он хозяйничает на кухне – вырезает сердцевины из половинок персика, начиняет сочные лодочки тёртым сыром, откупоривает вино, разливает по высоким бокалам, а остаток выпивает прямо из бутылки. Пока ждёт друга в зале, думает о Мириам Ласс… Хирург-похититель ведь сам мог извлечь нежеланный плод из её утробы. Или не мог? Видимо, нет… Увечье обеспечило девушке солидную пенсию как пострадавшей при исполнении служебного долга, и протез поставили лучший. Всё было рассчитано в её пользу. А вот что с младенцем?... Одна сторона пластинки доиграла, и явился Ганнибал в чистой, но заношенной почти до ветхости одежде – брюках цвета осиновой коры и местами пожелтевшей льняной рубашке; до носков и ботинок он не снизошёл. - С лёгким паром, - сказал Уилл, - Я тут сообразил нам достойное завершение дня: винишко, закусончик. Налетай. Гурман понюхал и глотнул вина, отведал персика с сыром. - Да, завершение достойное... - Хорошо сочетается, правда? - Весьма богатый вкус. - Точняк. - Такой богатый, что встаёт вопрос: ты руки мыл? - А… Я… Ну,… вроде… Чёрт! Не помню… - Ничего, - любитель пробовать новое доел свою долю, - Кому-то суют прямо в рот пистолетное дуло; иные знают не понаслышке, что такое кляп из грязного носка. Однако… Достал из комодного ящика упаковку активированного угля, разделил по-братски. - Будем здоровы. Запили вином. Уилл извинился, чеша затылок, и сообщил очевидное – что идёт в душ. Под струями тёплой воды при двух тусклых светильниках по нижним углам мраморной комнаты профайлер отдался фантазиям о Мириам и её чаде – совсем уж разнузданным. Он воображал, что зачатие произошло не где-нибудь, а в спальне Кроуфордов. Джека не было дома, а Белла приняла слишком сильное снотворное, которое вторженцы ещё дополнили хлороформом, а потом прямо на этой супружеской постели они закрутили свою преступную любовь. Утром же на подушке был найден длинный светлый волос. Но исполнила ли Мириам условие освобождения до конца? Звуки живой музыки привели чистого и разгорячённого аналитика в спальню, где его неугомонный партнёр, сидя на подоконнике раскрытого окна, давал на окарине концерт – насвистывал «Libiamo…» из оперы «Травиата». И только он начал, как на улице возник флэш-моб с вокалом. Партию Альфреда тянул немолодой, изрядно поддатый закройщик с обувной фабрики – он вкладывал в песню всю душу на глазах супруги, вышедшей встретить его с самодельной мухобойкой в руках. За Виолетту голосила дородная матрона в цветастом халате, с волосами, накрученными на бигуди. Вокруг неё плясали все пятеро её детей. Старшая дочь вальсировала с отцом семейства. Под конец гимн веселью подхватил хор из двадцати двух человек. Тут была и любопытная бабуля, уроженка прошлого века; и неизбежная парочка, и ещё один какой-то забулдыга, а жена сапожника, позабыв гнев, дирижировала своим оружием. - Bravo! Bellissime! – закричали все наперебой, когда музыка стихла. Американец выглянул из второго окна и ответил, попутанный бесом: - Грацие! Нота-бене! - Buona notte, - поправил Ганнибал. - Бананотте! Уилл поскорее захлопнул раму, кивком указал другу на кровать. Тот лёг. - Чего не раздеваешься? - Посплю так. Под одеялом слишком душно. - Тогда и я. … Хотя я что-то ни в одном глазу. Всё никак не идёт из ума тот русский роман, про идиотов. … Купец и князь в нём – они сильно враждовали? - Ничуть. Напротив, между ними завязались братские чувства. - Ну, класс… Вот было бы здорово, если бы они… - Что? - Ну,… втроём… - Для этого хотя бы один из них должен был понять, что секс – не безумие и не грех. - А ты это понимаешь? - Конечно. - Что же он для тебя? Психопат внимательно рассмотрел потолок и выговорил: - Зов природы, который сравнительно просто игнорировать. Спорт, вроде плавания в море или тренировочной борьбы. - Как насчёт доверительного, доброжелательного взаимодействия? - При том, что статистику изнасилований можно смело умножать на десять, а то и на двадцать? - Чем прекрасней нечто, тем проще его испоганить. … Ну, давай, скажи это! - … Возможно. - Да. … А я всё думаю… Нет, это даже не мысль, а как бы… слегка навязчивая идея… Ты удивишься, но очень давняя, ещё с тех пор… Вот… что, если бы нам одну подружку на двоих? Не для серьёзных отношений. Так, попробовать… - Хочешь знать, каким будет мой положительный ответ? - Положительный!? - Стройная жизнерадостная брюнетка тебя устроит? - Да! ещё как! Она… хорошая специалистка? - Одна из лучших в своей сфере. Её зовут Марта. Мы давно знакомы. Завтра я ей позвоню. Уилл хотел сказать тысячу слов благодарности, но понадеялся, что у него всё написано на лице. Ганнибал отметил по глазам партнёра, что тот счастлив, но это лишь дохнуло на его душу слабым, мимолётным теплом. Он даже не утрудил себя улыбкой; положил левую руку ближе к изголовью для ритуала с цепными браслетами. - Тебе удобно? Быстро заснёшь? - Да. Уилл поцеловал его в лоб и пошёл смотреть футбол по телевизору.