Глава I. Морозное утро

Морозное, тёмное утро окутало землю хрупкой тишиной. Снег, девственно белый и искрящийся под тусклым светом звёзд, хрустел под каждым шагом с такой отчётливой звонкостью, будто сам мир боялся потревожить тишину. Этот звук — хруст, мерный и почти ритуальный, — был единственным аккомпанементом шагов двух фигур, что двигались по заснеженной дороге в предрассветную мглу. В воздухе чувствовался стылый холод, кусавший кожу даже сквозь ткань плащей, а деревья по краям пути, словно забытые часовые, стояли неподвижно и враждебно. Покой нарушал лишь один звук — легкое позвякивание кожаного ремешка, болтавшегося на рюкзаке одного из путников. Он звенел невпопад, раздражающе, как капля воды в ночной тишине. Высокая, статная фигура, идущая впереди, остановилась. Его движения были выверены и собраны, как у воина, что прошёл не один бой. Он шагал твёрдо, точно, будто каждый след, оставляемый на сверкающем полотне земли, был частью чётко выверенного плана. — Товарищ Иирлик, — негромко, но с ясной строгостью проговорил он, не оборачиваясь, — застегни, наконец, ремень. Слушать это позвякивание — всё равно что по льду ногтями скрести. Позади него, чуть плутая в снежной целине, брёл юноша с усталым, но вдохновлённым выражением лица. Он чуть приотстал, задрав голову вверх, заворожённо вглядываясь в небо. — Эдал, да ты только посмотри! — восторженно выдохнул он, игнорируя замечание. — Какие звёзды… Небо такое чистое! Скоро ведь рассвет — и мы всё прозеваем! Он зевнул, прикрыв рот варежкой, и лишь тогда заметил, что старший уже повернулся к нему, вглядываясь с привычным укором. — Во-первых, разговор со старшим по званию начинают с «разрешите обратиться». Во-вторых, не Эдал, а товарищ Эдалрикус, — сухо и методично отчитал он, как будто это был уже не первый раз. — И, если хочешь сохранить эту красоту — иди быстрее. Мы должны быть у города к рассвету. Отстанем от графика — потом сильно пожалеем. Он подошёл ближе и, не повышая голоса, ловко ткнул юношу в лоб пальцем, как бы между делом, больше по привычке, чем со злостью. Иирлик недовольно потёр лоб, хмурясь, но без злобы. — Вот скажи мне, Эдал… — пробурчал он, опуская глаза. — Почему ты всегда такой формальный? Всё у тебя — протокол, распорядок… А может, есть что-то ещё? Ну, кроме формулировок и сухих норм? Эдалрикус тяжело выдохнул, ненадолго задержав взгляд на снежной равнине, где вдали уже теплело небо — первые признаки рассвета размывали тьму. — Товарищ Иирлик, — начал он медленно, словно подбирая слова, — формулировки придумали не для красоты речи и не дураки. Их придумали те, кто хотел, чтобы мы выжили. Он не стал продолжать. Вместо слов Эдалрикус сунул руку под плащ, вытащил флягу и, оглянувшись на обледеневший валун у края дороги, молча оставил её там. Иирлик недовольно фыркнул. Разговор, на который он так надеялся, рассыпался, не успев как следует начаться. Под нос он буркнул что-то вроде: — Старикан зачерствевший... И потрусил дальше, чуть не запнувшись о собственные развязанные шнурки. — Товарищ Иирлик, шнурки! — раздалось впереди с почти торжественной интонацией, которой Эдалрикус мог бы объявить начало смотра. Тон только сильнее распалил раздражение новобранца — словно кузнец раздувал жар в печи. Однако, обернувшись, Иирлик вдруг заметил: у камня, где незаметно была оставлена фляга, теперь притаились двое детей. Обмотанные в изношенные лохмотья, они дрожали от холода, будто тени в сером утре, и, робко переглянувшись, протянули руки к металлической ёмкости, из которой ещё поднимался слабый пар. Янтарные глаза юного эльфа задержались на них. Сначала на фляге. Затем — на лицах. Мысли рассеялись. Слова, что так рвались наружу, затихли. Он неловко опустился на одно колено, взялся за шнурки, начал завязывать их под немой аккомпанемент ветра и далёких шагов старшего. Он не сказал больше ни слова. Но в его движениях появилась тень осторожности, будто с каждым узлом он пытался завязать что-то внутри себя — догнать мысль, что ещё не оформилась. Первые проблески рассвета лишь начинали разбавлять багровую тьму, когда вдали на горизонте показались очертания деревни — покатые крыши, курящиеся трубы, редкие огоньки, пульсирующие в тумане, как светлячки, цепляющиеся за ускользающую ночь. И хотя война оставила на поселениях свой отпечаток, жизнь кипела здесь, как никогда, словно усмехаясь в лицо смерти и страху. Снег здесь был грязнее, вдоль дороги появились вмятины от телег и следы костров, да и воздух теперь был не таким звенящим — запах дыма и сырости мешался с лёгкой тенью уюта, исходящей от домов. Не сбавляя шага, путники приближались, но старались не выдать, что спешат. Их походка была уставшей, чуть волочащей ноги — как у тех, кто идёт слишком долго, слишком далеко и уже не уверен, зачем. На въезде стояли контролирующие - дженази земли и огня. Один — широкий, как скала, покрытый бурыми пластами кожи, неподвижный и гулкий, как пещерный валун; другой — высокий, с языками огня, обхватывающими щёки и ладони, будто он не столько дышал, сколько горел изнутри. Неплохой выбор для стражи. Один — грозный и непроницаемый. Второй — опасный, вспыльчивый. И оба — не склонные к сочувствию. Но сойти за беженцев здесь было делом простым, особенно когда твой рюкзак набит старым хламом, изношенные сапоги хлюпают на каждом шагу, а одежда — будто снята с тела того, кто давно в земле. — Куда путь держите, пиксики? — усмехнулся огненный дженази, подбоченившись и смерив их взглядом, словно выбирая не кого пустить, а кого сжечь. — Что?.. — вспылил было Иирлик, напрягая плечи, но был тут же одёрнут твёрдой рукой товарища. Холодная сталь в ладони Эдалрикуса говорила больше слов: не сейчас. — Чо слышал, длинноухий, или уши мешают звукам до мозга добраться? — прошипел стражник, усмехаясь, и со злобной небрежностью сплюнул в снег. Иирлик бросил взгляд на старшего. "Мы действительно позволим им это?" — читалось в янтарном огне его глаз. Но Эдалрикус лишь выдержал его взгляд и медленно покачал головой. Его серые глаза не горели. Они были камнем. — Простите моего сына, он ещё мал, — спокойно проговорил эльф и мягко поклонился, одновременно с этим неуловимым движением надавив ладонью на белокурую голову Иирлика, заставляя и того склониться. — Не понимает, что говорит. — Хоть кто-то среди вас двоих имеет каплю ума, — хмыкнул дженази и, не удержавшись, кольнул еще: — Брюнетик-то, гляди, дельный. Может, и не пустышка. — Угууум, — басовито промычал земляной, не сводя пристального взгляда с путников, но кивнув в знак согласия. Ворота открылись. Щелкнули цепи, скрипнули доски. И в этот миг стужа, дожидавшаяся снаружи, будто осталась за их спинами. Деревня впустила их, точно волчья пасть — на короткий миг, до следующего удара. Прошло несколько минут, прежде чем Иирлик, выдохнув, негромко зашипел: — Ат-та-та! Больно же! — воскликнул он, потирая затылок, на который только что легла звонкая затрещина от старшего. — Запомни. Никогда не реагируй, —холодно и без тени сожаления произнёс Эдал. Его голос был тих, но ровный, как натянутая тетива. — Если бы ты сейчас ответил, завязалась бы драка. Мы бы не только раскрыли себя, но и весь наш отряд. Наше прикрытие — ничто, если ты сгоришь в первом же пламени. Он повернулся к нему, на мгновение задержав взгляд. Его серые глаза, обычно безжизненные и строгие, на краткий миг стали полны странной, суровой печали. — Провокации — ловушки. Они только и ждут, чтобы ты полез в капкан. Иирлик нахмурился, но не ответил. Он снова обернулся, глядя на ворота, что остались за их спинами. Тяжёлые, обшитые потемневшим от времени металлом, они возвышались над деревней, как последний символ порядка. Отсюда нелегко выйти, но и зайти непросто. Наверное, именно это вселяет в людей веру в безопасность. Кажется, в его родном поселении таких ворот не было — а оно ведь было раза в два больше… Интересно почему? Может, потому что у них было больше веры? Или меньше врагов? — Опять в мыслях витаешь, Широ? — раздался впереди голос Эдала, слегка утомлённый, но тёплый. Он отошёл на несколько шагов вперёд, будто давая юноше время догнать и сосредоточиться. Иирлик почти не отреагировал. Но имя, пусть и чужое, пронзило его, возвращая в реальность. «Широ» — так его называли под прикрытием. Белый. Конечно, из-за волос. Почему бы не дать имя, означающее что-то важное, мужественное? Он не первый день задавался этим вопросом, но каждый раз оставался без ответа. — …Широ, — уже строже повторил Эдал, заметив, как юноша клюёт носом, увлечённый своими мыслями. — А? Э-э, я слушаю, Мо, — с опозданием отозвался Иирлик, с трудом вспомнив позывной напарника. Он ни разу не спрашивал, что тот означает. Возможно, стоило бы. Позывное имя Эдала казалось куда более уверенным. Деревня раскинулась перед ними, словно маленькая модель мира, притворяющаяся, что здесь нет войны. Узкие улочки, кривые заборы, каменные фундаменты хижин. Люди сновали туда-сюда: кто-то с граблями, кто-то с корзинами. Из кузни доносился металлический звон — ровный, мирный, будто ничего не изменилось. Даже таверна, казалось, работает своим чередом… Но это на первый взгляд. На входе в таверну стояли двое в форме. Один из них лениво жевал, другой держал руку на эфесе. Они что-то обсуждали, громко смеясь. Судя по висящему на двери алому флагу с гербом — сейчас там заседают важные чины. Иирлик не сразу понял, что слишком долго уставился на солдат. Его взгляд зацепился за изношенный мундир, за шрам на щеке одного из них, за кольцо с выгравированной эмблемой... Слишком пристально. Глаза солдата встретились с его. Стальной взгляд из-под фуражки, холодный, колючий, пробил его насквозь. Рефлекторно Иирлик отвёл глаза. Почти одновременно ощутил резкий, но несильный толчок локтем в бок. — Широ, сколько раз я тебе говорил... — начал шепотом Эдалрикус, но не успел договорить. Двое солдат уже направлялись к ним. Их шаги были тяжёлыми, неспешными, уверенными — как у тех, кто знает, что их боятся. Один из них, с медной пряжкой и невыразимым высокомерием на лице, подошёл первым. — Утро, городние, — начал он, останавливаясь перед эльфами. — Что-то смутило в наших формах? Или, может, в разговорах? Аль смеялись мы дуже громко? Голос его был с хрипотцой, он нарочно произносил слова медленно, с нажимом. В его взгляде — жажда конфликта, тоска по малейшему поводу, желание крови. Словно дикий зверь, что давно не охотился, он сверлил путников взглядом. Эдалрикус на мгновение напрягся, но тут же расслабился. Он склонил голову и заговорил мирно: — Нет, господин, мой сын просто восхищался... — Так пусть твой сын и отвечает за свои поступки, — перебил его второй солдат, грубее и агрессивнее. — Слышь, мелочь белобрысая, отвечай, с тобой говорят. Он с рывком наставил на Иирлика наконечник копья, блестящий, отполированный, явно новый и пока еще не пробовавший человеческой плоти. Иирлик замер. Холод металла был почти ощутим даже на расстоянии. Янтарные глаза метнулись к Эдалу в мольбе, но тот лишь на секунду посмотрел на него, затем опустил взгляд вниз. Это был знак. Подчинись. Гордость Иирлика взыграла. Он хотел возразить. Хотел... Но не смог. Словно камень опустился в живот, сдавив дыхание. Он медленно, сдерживая подступившие слёзы, опустился на колени. Камни под ногами были неровными, один впился в кожу. Он почувствовал, как начинает дрожать. — П-простите, п-пожалуйста, я н-не знал, что в-вас это о-обидит… — выдавил он. Пауза. Солдат, кажется, ждал большего. А потом, медленно, со злобным удовлетворением плюнул прямо в лицо эльфу. — Так-то лучше, знай своё место, пикси, — процедил он и развернулся, уходя. Второй фыркнул и пошёл за ним. Иирлик остался на коленях, с лицом, униженным и мокрым. Пыль и плевок стекали по щеке. Его губы чуть дрожали. Всё внутри горело от стыда. Рядом раздался сухой голос Эдала: — Встань. Не здесь. Иирлик не спорил. Он поднялся медленно, как будто повзрослел на десять лет за эти полминуты. Они пошли дальше по улице. Эдалрикус не смотрел на него, но шаг замедлил. — Никогда не гляди на них в упор. Даже если считаешь, что имеешь на это право, — наконец сказал он, глухо. — Здесь правда не на нашей стороне. — Я... Я не думал, — еле слышно прошептал Иирлик. — И это ты должен запомнить. Мы здесь не ради правды. Они прошли мимо нескольких лавок, где продавались зачерствевшие хлебцы и вялые яблоки. К ним никто не обратился. Торговцы отводили взгляд, кто-то презрительно фыркал. Такое отношение повсеместно встречалось среди деревенских к беженцам, ведь они поголовно считают, что такие неизбежно приносят беду. За углом, в переулке, пахнущем мокрым сеном и перегнившим навозом, их поджидал пожилой человек в старом плаще. Он стоял, будто случайно, ковыряя сапогом камень, но, заметив их, тихо кивнул и указал подбородком на переулок за собой. Старший едва заметно мотнул головой в ответ. Они свернули. Через пару минут неспешного движения вдоль глухих стен и заросших крапивой дворов они подошли к амбару — большому, запущенному, но всё ещё крепкому строению за чертой основной улицы. Внутри прятались те, кто не успел сбежать с войны: беженцы, бездомные, изгнанные. — Здесь ночуем, — сказал Эдалрикус. — Завтра найдём своих. Он уже хотел было отойти, осмотреть стены, найти подходящее место для ночлега… но остановился. Рука скользнула в наружный карман плаща, и спустя мгновение он протянул Иирлику носовой платок. — Вытрись, — сухо сказал он. Не было в голосе ни укора, ни мягкости — лишь сдержанная, привычная забота о новобранце. Иирлик молча принял платок. Он вытер лицо, медленно, с какой-то почти детской неловкостью, стараясь стереть не столько плевок, сколько память о нём. Слёзы подступили к горлу — горячие, унизительные — но он сдержался. И тогда Эдал, не говоря ни слова, просто похлопал его по плечу.