Хромая баллада

На гербе Смоленска в давние времена По-над пушкой висела-летела-лежала она - Гамаюн, небесная птица с чужих берегов. Про неё рассказал уважаемый богослов. Ни стоять, ни сидеть не могла, не имея ног. Видно, не дал Бог. Чтобы грешной земли не касалась птица из рая, Что парила-летала вечно, не уставая. Не фантазия вовсе, не богословский вопрос. Люди видели шкурки, что Магеллан привёз: Были крылья у них, были перья, но только не ноги Там, на чудном востоке. Эту рыжую бестию сам великий Линней, Уточнив, что, по сути своей, она – воробей, В свои списки внёс, назвав «парадиза апода». Ну, безногая, что уж. По разному шутит природа. Он же видел шкурки, он ошибиться не мог: У них нет ног. Привозили те дивные шкурки с островов корабли. Сотню лет спустя птичьи ноги всё же нашли: Их срезали туземцы перед продажей, Что для дикарей и не удивительно даже - Приписали тем лапкам волшебную силу И на талисманы пустили. Гамаюн на гербе обзавёлся парой конечностей, Встал на пушечку твёрдо, готовый стоять хоть вечность. Перестал походить на ежа, на метлу, на огонь. Золотой петушок: мы не тронем и нас не тронь. Только в дальних словесных далях его подстерёг Великий поэт Блок. Гамаюн отрастил лицо и отверз уста. Походить на земную тварь опять перестав, Закричал, завещал о грядущем и о былом, Предвещая мор, потоп, пожар и погром. Что особенно удивлять не должно, Так и было оно. Где-то в душном лесу, избегнув участи шляпки, Скачет рыжая птица, у которой всегда были лапки. Бодро перья свои топорщит в любовном пылу У планеты в дальнем углу. Где-то слово летит сорвавшимся воробьём, Пока не прицелится и не собьёт Из рогатки его хулиган, поэт, богослов, Составитель гербариев и стихов. Слово рухнет на пыльную землю, впитается в почву, Просочится в корни, звуком выйдет на свет. Оставаясь живым и мёртвым, общим и точным. Под Смоленском, допустим. Почему бы и нет.