.

– мне кажется, что он меня любит тоже. алекс говорит это только с ей присущим риском; с убийством ненависти к возвращающемуся бумерангу. их греет закат в теплющей оранжевой весне на чужой квартире. прослойка стен кипит тишиной. ребекка ходит по кругу паники. ей нечем зашивать то, что несуразными шрамами расползается в чужих черных омутах. она хочет быть ей ближе, чем возможно, но они это – либо с тобой, либо без. она только шепчет: – алекс.. – он улыбался мне, рисовал меня. он говорил, что я красивая. – девочка, оборванным листом блокнота, восседает на незнакомой кухне. капли яда грубо притворяются сотней километров между ними. алекс, обреченным пустяком, договаривает: – он называл меня magnifique. закат превращается в топаз. – да ладно тебе! – вечность разлагается у ребекки на языке. вдоль высохших надежд искрится попытка вправить ей мозги; рассказать больше мерзкого; уберечь. она знает, что алекс невозможно понять, но безопасные контакты смываются чужим сопротивлением. – он же мужчина. – ты просто завидуешь! алекс безумно страшна вблизи своей одержимой слезами вселенной. – чему же? – что теперь он мой муж. – алекс, он не твой муж. миллионы нерешенных проблем калечат холод девичьих спин. бредом обжигает чувство боя посуды. край усталости гниет в чужих зрачках. отсутствие ответа разваливается в вечном сне страдания, к которому никто не оказывается готов. у алекс, случайным мгновением знакомства, – знакомством с чужим мраком, – появляется сто причин не проснуться утром. ее умение романтизировать боль – единственный раз в жизни оказывается страшным бедствием. – вы ведь даже толком не общаетесь. почему ты согласилась? почему ты вообще его любишь? алекс чудится нежность в ножевых ударах; за рваными ранами кармином струится то, что никто никогда – кроме нее – не назовет любовью. она вспоминает, как ей случайным касанием желали спокойных снов. при знании того, что ей – негде ночевать. ирония рассказывает сказки чужими губами, но алекс в ответ – спектаклем – всегда молчит. слепой просьбой она убегает от вопросов. – просто так. потому что шарль – это шарль. ох.. ребекка знает. она знает шарля; он – это пустые холодные глаза, режущие взгляды, острая улыбка, прямая осанка, умение держать себя; он – это изящность, мужская тонкость, статность и педантичность; он – запредельный, непонятный и слишком недосягаемый; он – это красота в обличии человека, отстраненность, одиночество. он – картинка. шарль леклер – совершенно точно – это не любовь. а ты – лавандовый шторм за стеной уходящего космоса черная топь за – тихим голосом позовешь – не приду. и никто не придет – на прощание я только скажу: не теряй себя я уже – давно, ведь не умею дышать свободою ты пахнешь. мой милый дом, юность и шторм – лавандовый. шарль понимает, что падает тогда, когда ее глаза перестают отражать реальность. он видит, замечает, считывает, как она перестает узнавать в нем бездну; запутанные пути, излеченную Монако душу, его магнитное поле, холодную любовь. он отражается в ней бесконечно знойной зимой; без мыслей о будущем, лишь кадры о конце их нерадивой – стекают ртутью с температурой. шарлю интересно чем она живет. зубы акулы смыкаются на пульсирующей на шее жилке. впору бы вызвать скорую, но он не станет, потому что для него это – не болезнь. для шарля, с его клонящимися к мертвому ядру экзопланеты выборами, это – больше страсть. парфюмы от ив-сен лоран. алекс выглядит дорого, ее существование – отнюдь. у шарля – память, желания и рвения – нежное лицо в глубине темных асфальтов. он – лишь яркая картинка, кому нечего терять. но алекс – с ее измученным телом – всегда в списке его дел. он почти признается в том, что искренен только с ней. но быстрая молодость сгорает в нем непотребством быстрее, чем она успевает это заметить. алекс знает: шарль – умеет притворяться. о веселье, о боли, о желании, о любви. знает, что время шарля обязательно, – с заслуженным каждым сантиметром боли, – пройдёт. как и всех тех, кого он также случайно убил. возраст трудных желаний вырывает из алекс что-то слишком резко и настолько сильно приевшееся, что не дает ни минуты на осознание. она любит – глупо. ненавистью за то, что он – всегда – будет частью нее. алекс желает, чтобы его крылья догорели огнями изношенных зажигалок; так, чтобы неистово больно; так, чтобы – потом – она могла его обнять. – ты его не любишь. говорит ребекка. конечно, думает алекс. – я им живу. в боязни заболеть она решается на прекрасное. вивьен, одиночество, вода, рубин, тоска. алекс пугает телефонным проводом, небом – незнающим как жить. алекс пугает – не существованием. – если тебе будет нужен кто-то, – белым вином по холодным губам. каблуки не дотягиваются до желания на хрустальном дне. – звони. плавающие хризантемы в синем пластиковом тазу – расцветают под палящем солнцем. шарль говорит: – тебе не обязательно. пульс не чувствуется. одноразовые стоны, пепел на блестящих губах, эйфоретики, не отпускающая грусть, сломанные ребра на вдохновленных обожанием вздохах. кружева украшают ее кожу. грозы под тусклой люстрой, вальс под проигранную в голове мелодию. двери закрываются, открывая ледяное отчаяние. алекс обещает : – я никогда не забуду тебя. звезды в окнах разбивают крыши. шарль не помнит имен и дат, не помнит того, что всем кажется важным и главным. на плечах – чужие волосы, запах другого парфюма, алые закаты; на спидометре – под сто, на датчике измерения пульса – почти ноль. шарль говорит : – я никогда не полюблю тебя. шарлю наплевать, о чем она говорит. он знает, чем пахнет Париж, он знает, чем веет от нее. мерзость ложится жгутом на шею. архив неудач – проходит остаточным дождем. а ты говорил "люблю"? я вот хотела. не стала. боялась. страшно тряслась от холода. разбитые руки, ссадины. ты – не лекарство. ты – ядовитая дрянь. и гибель. и страдание. таких обзывают ужасно. таких калечат. таких обожают. до сбитых выдохов – вдохов. до соленого моря – нареванного. таких – ненавидят, боятся. таких, как ты – называют любовью. или ненавистью. крахом. отчаянием. бегством. ужасом. сожалением. таких, как ты – не встречают случайно. такие всегда приходят мгновением. и растворяются. под языком кислит метаморфическая – или реальная – порошковая дрянь. алекс облизывает иссохшие весной губы. не свои. забирает прикосновениями чужую слабость, специально выставленную на показ. шарль ненавидит жалость; к себе, к другим, к пропавшим людям, к задушенным изморозью щенкам, но предстает перед ней – обрывком никчемности. потому что алекс – любит его жалеть. даже если он ее – никогда. глупость хрустит под пайетками, бокалы хрустят карамельным стеклом на зубах. алекс решается на то, на что никто другой бы – ни за что в жизни. она мечтает его обожать. развороченные невесомостью ребра ноют скорбью, переломанные от нехватки нежности пальцы скрипят в сжатых кулаках. вызывающе-красное покрытие щелкает по зубной эмали, падает кусками оборванной дряни, прилипает слюной на голые бедра; как если бы это не згрызаный в истерике лак, а кровоточащие дыры на коже. у алекс безумно красивый маникюр, но шарль ненавидит красный. только если это не кровь. шифон обтягивает кожу, складки топорщатся темнеющим лесом на голой груди, волосы распадаются волнами за ее хрупкой спиной, по хребту – прорезающем бледное – бежит изморозь от одного его взгляда. шарль думает, что она – красивая, когда перестает стыдиться своей наготы, еле укрытой прозрачной тканью; когда смотрит на него оголодавшим взглядом из под склееных солью ресниц; когда стирает со своих разодранных губ кислящую слюну. она красива – всегда. алекс думает, что ей не идут эйфоретики, слезы, шрамы на теле, выглядывающая худоба, шифон, нагота, вызывающий красный, но шарль зовет ее: – magnifique. и ему она верит больше. оставляя чуть–чуть воды поговорить камень смотрит на солнце и говорит: – этот пар, поднимаясь ровно, рисует мой верный внутренний облик: я немой и не видел почти ничего кроме тебя, солнце. (с) василий бородин. вивисекция плачет по шарлю, но он умудряется нравится всем. он рисует ее – сломанную гитарным грифом напополам – пастельными мазками по шершавой бумаге; смотрит неотрывно, – не следит за движением рук, наброском, линиями, исходу, нет, – только за ней. алекс зовет его “шарли”, растягивая гласные светлеющими губами и верит, что она та самая – magnifique. кислота лимонным остатком сползает по трахее и прикипает ровно у сердца. ритм заходится, когда она смотрит на него в ответ и лишь надеется на то, что он, своими безумными губами, называл так – только ее. глупость. она сползает неоновым узурпатором к его ногам, делится мерзостью, трется о брюки щекой – соленое море стирается разводами о черный лён. шарль не сводит с нее глаз. гладит нежнейше вдоль пробора шоколадных спутанных волос, готовится подхватить ее на руки – снова перманентно сравнить ее уходящий вес – и унести куда-то далеко; в ворох одеял на диване, или к сыреющей батарее у кухни, или на кровать, где беспеременно пахнет неистовой усталостью и ее духами. алекс, к слову, там не бывало ни разу, но флакон ее – потерявшихся в нигде – ив-сен лоран, все также скребется стуками в прикроватной. алекс говорит : – ты самый ужасный из тех, кого я встречала. и у шарля нет сил на несогласие. он везет ее во Францию. оторванная от бытующих будней алекс – срывается поцелуем на запыленных аэропортных тропах; тогда, когда никто не ожидает и перепонки глушат взлетающие железные монстры. шарль немеет от ее поступков. шарля кроет от ее вседозволенности. о того, что она осознает, что может быть ближе, чем кто либо другой и наносить удары. алекс бьет его хлесткими пощечинами на втором этаже сьемной квартиры; где-то между Симон ле Франк и дю Платр; истерично оскверняет его имя итальянским пренебрежением – наверняка нахваталась из кричащих статей – и смотрит так ненавистно, что губы горят от желания, сказать ей в ответ – люблю. шарль сотворил из нее – глухую ненависть; обожание; отторжение. алекс в его руках превращается в аксамит – тяжелое и ворсистое серебро по карминовому бархату кожи. ему, сбежавшему поутру к Сене, где-то на Межисри, вдруг стучит набатом, – проезжающих мимо метоморфичных в эйфоретиках древнейших деревяных колесниц, – мысль о том, что он не хочет ее потерять. шарль верит, что она – всегда будет с ним. даже если он – делает все против. ошибка. мысли, кружащие кричащими чайками по реке, разрезают сопротивляющееся отчаяние. он не верит в ее предательство. шарль не может даже представить себе, что она – та, кто нагой танцевала под Штрауса в его пропахшем одиночеством доме, – может полюбить кого-то другого. глупость. алекс позирует голой кожей у открытого окна города без намека на смущение, когда шарль в бессилии совладать с собой, не может чиркнуть и штриха. на периферии осознанной боли они – меняются местами. и алекс не находит в себе сил, чтобы сделать ему также плохо. наверное, потому что правда любит. но когда она, случайным вечером, на уезде ближайшего города через телефонный провод шепчет ему еле слышно: – mi cariño. шарля сбивает с ног. а плавающие хризантемы в синем пластиковом тазу – захлебываются в отчаянии.