1-9

      Я едва узнала его.       Пару секунд я была уверена, что ошиблась палатой, потому что мужчина, лежавший на больничной койке, никак не мог быть моим отцом. Он был похож на него, но только лишь. Мой папа был моложе, здоровее и сильнее этого незнакомца. У папы не было столько седых волос и морщин на лице.       Чем дольше я вглядывалась, тем больше знакомых черт замечала. Шрам, рассекающий левую бровь — остался с того раза, когда он пытался починить водонагреватель. Глубокие морщины от частых улыбок обрамляли его губы. Вечная веснушка под глазом.       Последней деталью мозаики стала морщинка на лбу. Она была словно предупреждающий знак: она появлялась, когда он злился. Заметив ее, я всё осознала.       — О, папа… Что же произошло? — прошептала я.       Курт и Лейси пробежали сквозь меня к его койке. Я осталась, где была. Я бы хотела подойти ближе, но ноги не слушались.       Видеть его, понимать, что мой отец в больнице, было равносильно удару под дых. Мне словно врезали по башке моими же чувствами. Не только чувством вины и стыда за то, что я не была рядом, но и страхом.       В больницах меня всегда охватывал один и тут же страх. Даже если я просто навещала папиных друзей или коллег, я старалась держаться позади и слишком нервничала, чтобы с кем-либо говорить. Больницы мне не нравились своей обстановкой и атмосферой, но больше всего меня тревожило, что здесь умирали люди — в том числе те, которых я знала лично. Если кто-то попадал в больницу, он мог умереть.       Если подумать, это была довольно детская логика, но она меня не отпускала.       Если папа попал в больницу, он мог умереть. И сейчас, видя его на больничной койке, я думала, что он кажется очень хрупким; не только более уязвимым, но и более смертным.       Папа может умереть. Не в плане «все мы рано или поздно умрем», а во вполне ощутимом будущем.       Я медленно встала за спиной Курта. Лейси обхватила себя руками, словно не знала, куда их девать.       — О, Дэн, — прошептала она. — О, Дэн, как ты мог?       Курт притянул ее к себе.       — Всё будет хорошо. С ним всё будет хорошо, вот увидишь.       Судя по выражению лица Лейси, она ему не поверила. Она открыла было рот, но тут дверь позади них распахнулась.       В палату вошел мужчина. Он был довольно худощавого телосложения, с жидкой бородкой и в лабораторном халате. На бейджике значилось «Маккормик». На вид он был слишком молод для доктора — я не дала бы ему и тридцати. Курт и Лейси повернулись к нему, но остались рядом с койкой.       — Привет, я — доктор Маккормик, — с улыбкой сказал он. — А вы?..       — Его друзья, — ответил Курт.       — С Дэном всё будет в порядке? — тут же спросила Лейси.       Маккормик посуровел. Он перелистнул пару страниц, прикрепленных к планшету, сверяясь с папиной историей болезни.       — В данный момент состояние мистера Эберта стабильно. Фельдшеры, прибывшие на вызов, смогли восстановить его дыхание и откачать воду из легких. Мы назначили ему курс антибиотиков на случай развития пневмонии. Если повезет, сегодня вечером его осмотрит Панацея.       — Сама Панацея? — переспросил Курт, распахнув глаза. Маккормик пожал плечами.       — Возможно. Она невероятно занята, но по таким числам обычно заглядывает в нашу больницу. Если она не приедет, мистера Эберта уже записали на МРТ на завтрашнее утро.       — Почему? — спросила Лейси.       — По словам фельдшеров, он провел несколько минут под водой. Весьма вероятно, что это повлекло за собой повреждение мозга.       Мои колени ударились об пол.       Папа. С повреждением мозга. Тело-то его выкарабкается — а разум? Человек, который был моим отцом, возможно, пропадет навсегда и станет лишь тенью себя прошлого.       Курт с трудом сглотнул и спросил:       — Вы… вы что-нибудь можете сказать? Вы знаете, когда он очнется?       — Точных прогнозов дать не смогу, — ответил Маккормик. — Сначала нужно будет дождаться результатов МРТ. Если согласны подождать до вечера, то сможете спросить об этом Панацею лично, когда она его осмотрит.       Как он смеет так спокойно рассуждать, когда папа считай что умирает? Самодовольный ублюдок. Держу пари, он даже не знал, как папу зовут, пока в свой планшет не заглянул.       — Дальше по коридору есть зона отдыха; можете пока что остаться там, — продолжил Маккормик. — Я вызову вас, если что-то изменится.       Курт кивнул.       — Хорошо. Лейси, ты как, подождешь вместе со мной?       Лейси взглянула на папу и тихо всхлипнула.       — Да, давай. Я… если… видеть его таким слишком… — у нее на глаза навернулись слезы. Мне ужасно хотелось ее обнять. Она единственная чувствовала то же, что и я. Она понимала всю серьезность ситуации.       Маккормик вывел Курта и Лейси из палаты. Прежде чем дверь закрылась, я увидела, как Курт обернулся и мрачно посмотрел на папу.       В углу палаты стоял стул. Я призвала Всеотца. Он казался слишком большим в таком крохотном помещении; слишком нездешним и неуместным в таком прозаичном месте, как больница.       — Можешь, пожалуйста, передвинуть стул? — спросила я.       — Тейлор, ты в порядке?       Я не ответила, продолжая многозначительно смотреть в угол. Всеотец, похоже, понял всё без лишних слов и подтащил стул к койке папы.       — Если я нужен тебе — я рядом, — сказал он.       — Знаю. Но это я должна сделать сама.       Он вернулся в кристалл, оставив меня наедине с отцом. Он за это время так и не пошевелился. Не отреагировал ни на Курта с Лейси, ни на Всеотца, перетаскивающего мебель. Я не ждала, что он меня услышит. Он спал, а я была каким-то странным призраком-батарейкой. Мы словно находились на разных континентах.       Я села на стул, прижала колени к груди и опустила на них щеку. Мне нужно было кое-чем поделиться с папой. На случай, если мне так и не представится шанс по-настоящему ему обо всём рассказать.       — Два года назад мы с Эммой раздружились.       Что-то внутри меня сжалось, но я продолжила:       — Она подружилась с девочкой по имени София и… не знаю, что с ней произошло. Но она изменилась.       Дело было не только в этом. Эмма предала меня — и мне было до сих пор больно об этом думать. Она продала меня своей новой лучшей подружке чисто веселья ради. Каждая тайна, что я ей доверила, все мои надежды и мечты, все до последней крупицы нашей дружбы — всё это обернулось оружием, которое она использовала против меня в своем маленьком крестовом походе.       И, что хуже всего — какая-то крошечная часть меня всё ещё надеялась, что Эмма снова станет моей подругой. Что она изменит своё мнение, извинится за всё, что сделала, и всё в мире наладится.       — …до недавних пор, — сказала я папе. Тишину палаты нарушали лишь мои слова и звуки папиного кардиомонитора. Я глубоко вздохнула, комкая в кулаках рубашку. — Потому что Эмма засунула меня в шкафчик. Она, София и Мэдисон. Шутки ради! Они запихнули меня в этот бл… — я глубоко вздохнула, заставляя себя понизить тон. — Я не… я не смогу передать тебе, каково мне там было.       Я не находила слов, чтобы рассказать папе, каково мне было в том шкафчике. Я могла бы сказать: «Они смеялись» — но это не обрисовывало всей картины. Два слова не способны описать, что ты чувствуешь, когда та, кого ты считал своей подругой, хочет задеть и уничтожить тебя. Когда она решает, что будет забавно причинить мне боль. Как звенит в ушах, когда приходишь в сознание в шкафчике — но не от вони вокруг, а от громкого, издевательского смеха Эммы.       Прошло немало времени, прежде чем я смогла вновь заговорить с отцом. Я заставила себя продолжить. Я так долго увиливала от этой темы, и вот во что это вылилось. Я мертва, и он скоро тоже может покинуть мир живых.       — Как долго я там провела? — сказала я. — Мне казалось… казалось, что несколько дней. Тебе ведь именно так и сказали, да?       Ответом мне было лишь ритмичное бип-бип кардиомонитора.       — Им было плевать, — тихо сказала я. — Никто не потрудился даже проверить, как я, выпустить меня. Никому даже в голову не пришло, что я могу там умереть.       Бип-бип.       — Но… я всё ещё здесь, — ближайшая ко мне папина рука лежала поверх покрывала, и я без задней мысли потянулась к ней. Мои пальцы прошли сквозь неё, но я не отдернула ладонь, пытаясь запомнить хотя бы ощущение его тела. — Я всё ещё здесь и я тебе помогу. Я сделаю всё, чтобы ты поправился, а потом разберусь с этой троицей.       Бип-бип.       Мои слова растворились в тишине палаты. Грудная клетка папы медленно вздымалась и опускалась, дыхание было неровное, хриплое, похожее на шелест старой бумаги. Даже во сне он выглядел уставшим. Выражение его лица было мне до боли знакомым. Такое же я месяцами видела и в собственном отражении. А до того — у нас обоих, когда мама умерла.       Теперь перед моими глазами чётко складывалась картина произошедшего. Моя смерть стала последней каплей для отца — после неё отец сломался точно так же, как когда-то сломалась я сама. После всех издевательств шкафчик я уже не могла перенести. Даже если бы меня вытащили, я бы отказалась жить дальше.       Я прекрасно понимала, каково ему. Прекрасно понимала, как мучительно ему жилось, раз он решился на такое.       — Папа… Прости меня. Мне так жаль…       Но слово «прости» тут ничего не решало. Если бы поступила как-то иначе, как-то лучше, папы бы здесь не было.       — Это я во всём виновата.       Я ничем не могла ему помочь. Поэтому я сидела, по всей моей призрачной возможности держала его за руку и ждала появления Панацеи.