-

Иногда Титус приходит в комнату к Фуксии. Иногда туда приходит Стирпайк. Иногда они оказываются там оба. — Нечего кукситься, Титус, — говорит тогда Фуксия, — Стирпайк тоже с тобой поиграет. — Но Титусу совсем не хочется играть со Стирпайком. Потому что Стирпайку на самом деле тоже совсем не хочется с ним играть. Он, конечно, притворяется, что хочет. Он улыбается Титусу так длинно и страшно, будто собирается его съесть, он присаживается на корточки, чтобы рассмотреть все игрушки. Он бросает мячик, крутит веревочку и изображает скаковую лошадь не хуже доктора и гораздо лучше нянюшки Шлакк. Вот только доктору на самом деле нравится играть, и няне тоже. Им вместе с Титусом всегда бывает весело — и Фуксии тоже, но Титус ее даже не считает такой же взрослой, просто очень большой и длинной. Стирпайк не такой. Он нарочный, врушный. Титус видел его глаза: они никогда не веселились. — Ну скажи на милость, — злится Фуксия, — чем тебе так не угодил Стирпайк? Титус морщит лоб, чтобы собрать взрослые слова в ответ. — Он не умеет играть. — Ах! — встревает Стирпайк, и Титуса это тоже злит — не с ним же он говорил. — Что ж, теперь мне все совершенно ясно. Я не умею играть!.. — Под хихиканье Фуксии он взмахивает рукой, прижимает ее ко лбу и замирает как дурак. Потом отмирает и отвешивает Титусу поклон в два Титусовых роста. — Что ж, прошу меня простить за отсутствие подобного таланта… — Ладно, — прощает Титус, и Фуксия снова смеется непонятно почему. — Только не притворяйся больше, что умеешь. — Увы, меня раскусили! — восклицает Стирпайк и потом — что совсем уж невыносимо, — тихонько присоединяется к смеху Фуксии. Они оставляют Титуса где-то в углу и играют в свои взрослые игры. И в них — Титус-то видит, — Стирпайк тоже не умеет играть. Он никогда не забывает, кто он, а без этого — какая игра? Его страшные сосредоточенные глаза всегда все те же. Но однажды Титус видит его другим. Этот новый Стирпайк, играющий Стирпайк легок, как мячик, гибок, как веревочка, он самозабвенно подскакивает и приплясывает, и ходит на руках, и прихлопывает ногами! Он смеется так искренне, так радостно, что даже доктор, наверное, не мог бы хохотать столь же долго, заливаясь на множество причудливых птичьих нот. И ведь Фуксии даже нет в комнате, а потому Стирпайк не притворяется и не врет. Он играет, на самом деле играет — лучше и веселее всех на свете. И Титус, пожалуй, любит его в этот миг, любит за это упоение игрой. — Так все-таки ты умеешь играть! — говорит он с требовательным восхищением, вылезая из-под кровати. Стирпайк мгновенно осекается, застревает на месте и потом очень медленно опускает одну ногу назад на пол. Его лицо, только что такое беззаботное, зловеще меняется: сперва он смотрит на Титуса с ужасом, затем с ненавистью и только потом улыбается ему снисходительно и сладко. Все три выражения промелькивают быстрее, чем луч света проходит сквозь легкую занавесь, но Титус видит. Ему становится жутко и немного стыдно, будто он видел что-то, чего видеть было не положено — что-то намного более взрослое, чем все другие взрослые вещи на свете. — Как удачно вы спрятались, лорд Титус, я вас совсем не заметил! — замечает Стирпайк со смешком. Титусу не хочется говорить с ним, но все-таки хочется знать. — А почему ты можешь играть только если думаешь, что один? Его улыбка, все его поднырнувшее к Титусу тело скрипит от натянутости, точно одежда не по размеру. — Должно быть, я могу играть только один, лорд Титус. Такой уж я человек. Я всегда играю один. Титусу вдруг становится так страшно, что он перестаёт владеть собой и молча забивается обратно под кровать. Там он и остается несмотря на все уговоры и попытки его выманить, пока Фуксия не возвращается в свою комнату и не вытаскивает его. — Я тебе кое-что скажу, — шепчет Титус ей на ухо. — Он всегда играет один. — Кто? И Титус продолжает шептать, пока тепло ее рук не переходит окончательно в жар горячки: — Он сам мне сказал — он играет один…