...

      Человеческому существу свойственно относительно легко приспосабливаться и адаптироваться к переменчивой окружающей среде, постепенно вырабатывая и закрепляя в нейронных связях реакции на внешние раздражители. Человеческому существу, модифицированному и с внедренным чипом, — еще легче. Диапазон мыслей, способных родиться в голове у такого человека, намного у́же; так называемый аффект ему не знаком — чип подавляет его, а рационализм обращается в единую концепцию, религию и инструкцию к существованию. Для своей полной безопасности чип сотрет все воспоминания о любой попытке непредвиденной эмоциональной диверсии, оставляя лишь сухие и штатные случаи, приводя таким образом эмоциональное возбуждение каждого воспоминания к среднему допустимому числу.       Ты думаешь, мне тяжело жить с чипом, мелкая, но я привык. Уже неосознанный, возведенный до автоматизма выбор ответной реакции на проявления внешнего мира — для меня обыкновенная рутина, как почистить зубы, как надеть китель, как отдать приказ о ликвидации. Главным является выработка привычки, ведь неизвестность требует в два раза больше усилий на обработку.       Эмоциональное возбуждение стабильно — 3%.       И я привык. Привык, что все так, как оно есть. Я — играю для тебя роль вора прошлого, настоящего и будущего, интервента в тело близкого для тебя человека; ты — метаешься между двух огней — смириться с этим или злиться на меня.       Я привык, что ты больше не улыбаешься мне. Ты спрашиваешь, что случилось с прежним Калебом? Всегда ли я был таким? Интересный вопрос, мелкая. Я сам не знаю, как на него ответить.       Помнишь, у тебя был розовый велосипед, который я тебе подарил? Тот самый, с которого ты упала, разбила коленку, а он скатился в овраг, и его переднее колесо сломалось. Тогда ты плакала своими маленькими слезками, думала, что его уже не починить, но я купил новое колесо и заставил его снова ездить.       Помнишь, как я перекрасил велосипед в желтый, потому что тебе разонравился розовый? А весной я подарил тебе новый звонок, и ты с радостью выбросила старый — грубый — чтобы вместо него поставить новый, серебряный, с подвесками и звонкой трелью, как твой смех. Ты каталась с ним по округе до самой ночи.       Помнишь, сколько раз ломался твой велосипед и сколько раз я его чинил? Тогда я предложил купить тебе новый, лучше прежнего. Но ты отказалась. Ты сказала: «Новый — не такой». Старый потрепанный велосипед был твоим, даже если от него в конечном итоге осталась только рама.       Так и я, мелкая. Скажи мне: сколько раз можно менять Калеба, чтобы он оставался твоим? Что если поменять Калебу руку или «починить» Калебу мозг, это ведь будет твой прежний и любимый Калеб?       Я не знаю, как ответить на твой вопрос, мелкая.       И ты тоже привыкла. Привыкла к сырым вечерам в Скайхевене, каждый раз тщетно полагая, что размытое и необозначенное что-нибудь изменится, но ничего не меняется, и ты подавленная возвращаешься в Линкон-сити. Даже сейчас, взглянув на тебя украдкой, пока ты притворяешься, что тебе интересен наш обыденный воскресный фильм, твой взгляд совсем не обращает внимание на меняющиеся цветные картинки, твои мысли далеко.       Я когда-то обещал, что всегда найду тебя, мелкая, где бы ты не была. Я соврал. Прямо сейчас ты не здесь, и я не могу тебя найти.              — Я все помню, Калеб, — произносишь ты, уставившись на телевизор стеклянными и безучастными глазами.       — О чем ты?       — Я помню тот день, когда мы ходили в парк аттракционов. Я соврала тебе.       Эмоциональное возбуждение стабильно — 5%.       — У тебя от лихорадки мозг поплыл, мелочь, ты пролежала в кровати последнюю неделю с гриппом — искусственно усмехаюсь, отворачиваю взгляд вниз и вбок, как смотрят, когда врут. Пусть ты думаешь, что это ложные воспоминания, пусть ты не знаешь, что я…       — Трус.       Я привык, что я трус, мелкая. Так проще.       — Только я больше трусом не собираюсь быть, — ты выключаешь раздражающий телевизор и садишься лицом ко мне.              Тишина давит на перепонки стальным прессом, твои брови хмурятся, губы сжаты, нарочито демонстрируя уверенность. Ты злишься. Злишься, что тебе приходится делать все самой, взваливать инициативу на свои хрупкие плечики. Ты не понимаешь, почему я бездействую, и действием меня наказываешь.       — Поцелуй меня, пожалуйста, — твои ладони ложатся на мои плечи; замаскированный страх выдает себя дрожью и напряжением, пытающимся скрыть эту дрожь. Просьба звучит как приказ и как мой последний шанс.       Прости мелкая, но я трус. Я привык не реагировать.              Не двигаюсь, не наклоняюсь к тебе, даже не дышу — чип безукоризненно выполняет свое предназначение. Твои кулачки сжимают мою домашнюю футболку, чуть белеют от злобы. Но вот они отпускают меня вместе с выдохом, что ложится мне на лицо пощечиной.       Удар кулачком в грудь. Еще удар — обиженный, отчаянный.       — Что ты сделал с моим Калебом?       Ты плачешь. Я привык, что ты часто плачешь рядом со мной.       Снова хватаешь за футболку, тянешь на себя и бьешь поцелуем. Но я привык не реагировать, мелкая. Так проще. Мое бездействие пронзает тебя копьем, брошенным с атлетическим замахом равнодушия, и отбрасывает тебя далеко-далеко, в другую комнату, запирая за тобой дверь с хлопком.       Эмоциональное возбуждение стабильно — 7%.       Старый чердак уже разрушен, но я всегда могу построить новый. Ведь в нем можно не только запереть, спрятать, оградить, защитить — мы с тобой называем это по-разному — с помощью него можно не подпускать. Я давно запер тебя на таком чердаке. Быть ко мне так близко — слишком неправильно. И дело не в том, что ты — это ты, а я — это я. Дело в том, что я уже сделал выбор, откупившись собой, отдав им себя ради твоего спасения. Ты единственное, что у меня есть, и я сделаю все, чтобы защитить тебя — ценой своей жизни, ценой жизни других людей, мне плевать. Мои чувства не важны, если так ты будешь в безопасности. И я знаю тебя — упрямая до костей, ты бы без колебаний сделала то же самое для меня. Недопустимо. Неправильно.       Неправильно быть ко мне так близко, когда я не могу подарить тебе эту самую близость. Чип не позволит, а я не почувствую. И я уже привык не чувствовать, мелкая. Я сделал свой выбор. ***       Человеческий мозг без внедренного чипа сам по себе рационален. Человеческий мозг в кооперации с центральной нервной системой и устоявшимися нейронными связями — нет. Задача чипа — не допустить образование таких связей и нейтрализовать потенциально опасные, если они уже сформированы.       Человеческий мозг способен дать сбой — короткое замыкание, необдуманное действие. Во мне все еще есть эти семь процентов, что дарят сбой.       Возможно, в другой жизни и при других обстоятельствах, мы могли бы быть вместе — полностью, всецело, посвящая себя друг другу. Но в этой жизни это невозможно. Семь процентов обязательно дадут сбой, остальные девяносто три — сотрут последствия. В другой жизни я бы обязательно…       Человеческий мозг способен дать сбой — короткое замыкание, необдуманное действие, и я кручу дверную ручку твоей спальни. Крадусь тихо к твоей кровати, ложусь рядом, обнимая со спины. В этом действии даже больше рационального, чем ты думаешь. Ты не спишь, уткнувшись лицом в подушку, тихо плачешь. Я привык, что ты часто плачешь рядом со мной.       — Уходи... — шепчешь, умоляя совсем о другом.       Человеческий мозг способен дать сбой — короткое замыкание, необдуманное действие, и мои губы касаются твоей шеи. Целую, как ты этого хотела, как я привык запрещать себе хотеть. Ты замираешь, затихаешь, но не отстраняешься. Просовываю свою руку тебе под шею, укутываю в свои объятия. Как много осталось от прежнего Калеба? Тебе все еще тепло? Губы поднимаются к мочке уха, и ты вздрагиваешь. Оставшиеся семь процентов представляли себе это тысячу раз, остальные девяноста три — запрещали.       Главное — не думать.       Быстрый пульс не отображает яркость эмоций, это лишь их следствие. Повышения пульса можно добиться не только эмоциями, но и физической активностью.       Эмоциональное возбуждение стабильно — 10%.       Другой рукой обнимаю за твой мягкий живот, чуть сжимая, и ты издаешь всхлип, отчаявшийся и разбитый.       Главное — не думать.       Рука, на которой ты неуверенно лежишь, перестает обнимать, и ладонь накрывает рот, запирая фатальные для меня звуки. Вторая скользит ниже живота, оттягивая резинку шорт. Должно быть, там ты еще горячее. Так я себе это представлял, но железная рука ничего не чувствует. Прости, мелкая. Мне так проще.       Эмоциональное возбуждение стабильно — 10%.       Твое сердце стучит быстро-быстро, колотится в грудную клетку, как у маленькой птички; твое дыхание через такт бьется жаром о пальцы рук, что прижимают твои губы, мягкие и влажные; бездушная рука касается тебя там, где ты так хотела, чтобы я касался. Пронизывающий ледяной холод безразличного металла вызывает у тебя цепную реакцию дрожи от точки прикосновения до самых кончиков пальцев ног и рук, скапливаясь там, заставляет неметь.       Руками хватаешься за ладонь, что затыкает тебя, сжимаешь ее пальчиками, пытаешься убрать непонятную для тебя преграду, чтобы потом повернуться ко мне, посмотреть на меня, коснуться меня, ощущать подушечками пальцев, как с напором проносится кровь по моим венам, убедиться, что я живой, что я рядом, но я не поддаюсь, и ты с горечью принимаешь такие условия.       «Главное — не думать» — повторяю себе, как мантру, вымещая любую мысль о тебе.       Эмоциональное возбуждение стабильно — 15%.              Член предательски упирается тебе в спину, и я прижимаю тебя сильнее, отбирая у тебя не только звуки, но и движения. Мы все чем-то жертвуем, мелкая.       — Закрой глаза, — шепчу тебе на ухо.       Не просьба — совет. Несколько секунд бессмысленного сопротивления, и ты сдаешься.       — Все хорошо, я рядом. Я всегда буду рядом, — целую где-то между скулой и виском мокрую, распухшую от слез и выеденную от соли кожу. Глубоким вдохом и дрожащим выдохом через нос ты соглашаешься. Это все, что я могу тебе предложить. Круговыми движениями заставляю твои мышцы напрягаться и натягиваться в моей хватке, и я сжимаю тебя крепче; внезапными остановками, заставляю тебя хныкать, и я прижимаю ладонь сильнее.       Главное — не думать.       Возможно, ты думаешь, что я жестокий, но я отдаю тебе все, что у меня есть — несколько прикосновений ненастоящего Калеба. Наверное, твои фантазии за закрытыми веками дают тебе и того больше.       Эмоциональное возбуждение критично — 19%.       Игнорировать твою дрожь становится невозможно, в груди тяжелеет — резким рывком переворачиваю тебя на живот, лицо утыкается в подушку, чтобы его совсем не видеть, твои руки скованы моей, а нагретый вымученным теплом металл погружается в тебя сразу на три искусственные фаланги, и ты замираешь. Я бы мог почувствовать, что ты кончила, но железная рука ничего не чувствует.       Эмоциональное возбуждение стабильно — 10%.       Закутываю твое обессиленное тело в одеяло, нарочно создавая между нами преграду. Несправедливо, я знаю. В другой жизни я бы обязательно…              Главное — не думать.