Часть 1

Яга тактично ушла к ручью, прихватив с собой Колобка и Цвырю. Марья долго мялась, но потом всё-таки собралась с духом: — Если бы ты сразу сказал, из-за чего идти не хочешь, мы бы поняли. Финист глядел на огонь, не отрываясь. — Думаешь, так просто сказать? На Северина проще пойти. Языки костра плясали перед ним, и в них видел он события сегодняшнего дня. Раз за разом перед его глазами прокручивалось, как он прибежал спасать друзей, как отец орал на него при всех, орал про него, позорил. «Ясный Сокол! Всё ли про тебя знают твои дружочки? Меня, отца стыдишься? А сам стыдоба! Рассказать им, рассказать, что ты с мо́лодцами делаешь?» — Соловей отчаянно бил крыльями, пока Финист подтягивал его цепью. «Заткнись, заткнись, заткни пасть, погань!» — ярость застилала Финисту глаза, его начало мутить. Он сам не слышал, как орал на отца, потому что уши заложило, и лишь желание кинуть Соловья на землю и навсегда закрыть ему рот давало Финисту сил. «Давай, гадёныш, пореши родного отца.» Финист занёс меч и покрепче сжал рукоять. «Постой! Не нужно, прошу» — будто сквозь вату донёсся Марьюшкин голос. Она тогда уговорила его не убивать Соловья, связала того по рукам и ногам, отвела Финиста в сторону, усадила. Он пришёл в себя только когда перед ним уже горел костёр. В голове всё ещё звучали слова отца. — Думаешь, так просто сказать? На Северина проще пойти, — сказал Финист. — Он мне всю жизнь испортил, понимаешь? В отрочестве увидел меня с другом… — Можешь не рассказывать подробно! — моментально смутилась Марья. Финист усмехнулся: — Нет, ничего такого мы не делали, просто тренировались вместе, плели венки друг для друга, не понимали, почему так хочется постоянно быть рядышком. Отец всё понял даже раньше нас. — И что сделал? Попытался женить? — Нет, куда там. Просто начал бить пуще прежнего, издевался, говорил всем, что я болезный, что я дурачок. Потом увидел, как мы с Вячко-конюхом за сеновалом милуемся, так избил напоследок так, что я еле стоял, да и выгнал из дому. Дальше я своим умом жить начал. Повисло тяжёлое молчание, Марья хотела сказать что-то успокаивающее, но не нашла слов. Вместе этого она протянула Финисту зашитую рубаху и с радостью увидела, что он чуть улыбнулся. Когда он отвернулся, чтобы скинуть плащ и надеть рубаху, Марья бросила последний жадный взгляд на его спину и на мгновение онемела. — Это… это он с твоей спиной сделал? — Шрамы? Да, говорил, что уму-разуму меня учит, что дурь выбивает. А на самом деле, ему просто нравилось бить того, кто не может ни ответить, ни защититься. — А крылья, тоже он? — Нет, крылья я сам отрезал, чтобы никогда не стать таким, как он. — Ты бы и не стал! Финист мягко улыбнулся, поправляя рубаху. — Не так, Марьюшка. Я мог стать и не стал. Но до сих пор иногда я чувствую, как во мне просыпается он. Тот, кто в ярости избивает беззащитного. Тот, кому самолюбие застилает глаза. Тот, кто не видит человека рядом. — Как не видел, что я бегаю за тобой, как дурёха? — вырвалось у Марьи. Она чуть сжалась в ожидании ответа. Финист удивлённо глянул на неё. «Какой у него взгляд тёплый, ” — подумала Марья, — «Совсем не в отца пошёл. У Соловья глаза, как стрелы Северина. Пронзительные, холодные.» — Я не считаю тебя дурёхой, — только и ответил Финист. — Но ведь ты знал, что у нас с тобой ничего быть не может, и ничего не сказал. Марья опустила голову, её щёки горели от стыда за себя, за свою глупую влюблённость. Финист взял Марью за плечи, — У нас бы так и так ничего быть могло, Марья-краса. Пусть не обманывает тебя моя внешность, я старше твоего отца, я во много раз старше тебя. Нет ничего дурного в том, что красной девице полюбился старик, молодцы по юности тоже на взрослых девок заглядываются, — Марья неловко хихикнула. — Но я бы против души своей пошёл, ежели воспользовался бы твоей юностью да пылкостью. Марья подняла взгляд. — Глупость это, Финист. Я ведь сейчас с тобой говорю не как со стариком, а как с равным, как с другом. — Ты умная девка и говоришь ты складно, но я свой путь жизненный уже почти полностью прошёл. Я уже и на ноги сам вставал, и в дружине служил, и в камень заточённый три века просидел. Меня жизнь пошвыряла, я израненный уже, в шрамах весь. А ты отправляйся в путь с добрым молодцем, идите по жизни вместе, набивайте шишки вместе, и не будет союза крепче вашего. Он потрепал Марьюшку по плечу, поблагодарил ещё раз за рубаху да за разговор и ушёл спать. А Марья ещё долго не могла заснуть, ворочаясь, осмысляя всё увиденное за день. Она чувствовала, как проходит щемящее сердце чувство влюблённости, заменяясь на что-то тёплое, как взгляд Финиста, большое. Она поняла, что сегодня впервые увидела Финиста, как человека рядом, а не как предмет воздыханий. И даже ожидаемого стыда она не чувствовала, потому что увидела, что не корит её Финист за мысли, нет в его душе осуждения. С этими мыслями Марья и заснула.