Часть 1

В зарешеченом окне трепыхается, шуршит и бьется бабочка. Чем-то она похожа на меня – я тоже как бабочка из кокона, пытаюсь вырваться из пут смирительной рубашки, выдыхаясь, затихаю, и начинаю заново, едва набравшись сил. Бабочка… как она тут оказалась – да и есть ли она? Я ее слышу, шуршит, скребется. Если подняться и присмотреться, то можно и увидеть, да, трепыхается в углу небольшого окна что-то. Прислоняюсь затылком к стене. Стены тут обиты мягким, чтобы постояльцы башку не раскололи или еще как не навредили себе. С этой же целью и связывают. А то бывали прецеденты, бывали, хе-хе. Оттого и следят, чтобы чего не утащили из столовки, оттого и все эти вилки-ложки из плотного, но довольно гибкого пластика. Но я в столовку не хожу! Нет-нет! Что вы! Мне сюда приносят. И с ложечки кормят. Вот так-то. Сколько я здесь – не знаю. Я то засыпаю, то просыпаюсь, наверное это из-за тех пилюлек, которыми меня кормят. От них всегда хочется спать, и не слышно воплей за стенами и в коридоре, а еще не слышно шебуршания бабочки. Оно постоянно как свет, который горит здесь всегда – даже днем. Да, я различаю, когда день и когда ночь. Днем в окна льется солнечный свет. И бабочка шебуршит сильнее. Как эта гадина еще не сдохла еще. Тварь. Ненавижу. Сплю я чаще днём – пусть пакость и скребется и шуршит, но с улицы идут и другие звуки, а еще можно устроить ближе к входной двери. Так легче. Так спокойней. И можно не думать – ни о чем. Сколько я здесь, среди этих белых стен, под невыключаемым стерильным светом ламп, в коконе из рубашки, под шкрябанье бабочки? Не знаю… не помню. Всё мешается в памяти, где сон, где явь – не разобрать. А началось всё… давно? Достаточно давно – я ж не глухая и не дура, слышу разговоры охраны, санитаров, медсестер. Сейчас на дворе стоял январь. Январь, мать его!!! Вроде смутно помню Рождество, во рту появился привкус картофельно пюре и жареной курицы, а еще яблок с корицей. Кормили тут хорошо, нечего сказать. Так вот – у меня вполне логичный вопрос – откуда в январе в помещении вполне себе живая бабочка? И как она еще не сдохла-то? Шкряб-шкряб, бяк-бяк… Сука. Прикрыть глаза, отвлекаясь от гадких звуков, и попробовать уснуть. Но мозг вопреки желанию погружает в прошлое… … Перед глазами разворачивается картина летнего сада, почему-то все такое большое, а местами и далекое. Да нет, это я мелочь пузатая просто. Судя по тому, что всплывает в памяти – тут мне лет пять или шесть. Вокруг розы цветут, и всякие прочие цветочки, а над ними… Гадость. Бабочки. Но память и восприятие двоятся – я-маленькая бабочек любила, даже в комнате были изображения этих летучих пакостей. Я-взрослая содрогалась от омерзения – кажется даже во сне я слышу это шур-шур-шур. На лужайке, окруженной цветущими кустами я-маленькая не одна – рядом еще кто-то, в поле зрения рядом высокая фигура (хреново быть малявкой), длинное светлое платье в пол, запах каких-то цветочных духов и почему-то ванили, как от плюшки, ласковые и теплые руки, любящий голос, длинные темные волосы. Но вот лица не разобрать, словно туман закрывает, смазывает черты. «Бетси, моя малышка, моя красавица… Моя маленькая принцесса». «Мама…» «Моя крошка Бетси…» И затапливает волна счастья и радости. А вокруг кружат бабочки… Я рывком просыпаюсь оттого, что к моему лицу словно кто-то прикасается. Легко, невесомо, но от этого не менее мерзко. Словно касание каких-то лапок, и ли крыла бабочки. Бабочка! Эта дрянь продолжает шкребыхаться в окне. Да чтоб ты сдохла уже, дрянь. И желательно – в муках. Но сон уже сбежал, так что будем медитировать. В животе забурчало – хм, значит кормили меня давно. А вот насчет туалета… Одноразовые подгузники – великое изобретение. А то пришлось бы девочку разматывать, а вдруг девочка агрессивная, или что еще? Поэтому спускаются штаны и подгузник заменяется. Жопе сухо, но это не показатель – позывов нет. Так что или уже не, или еще не. Посмотрим. Переползаю в другой угол, и устраиваюсь поудобнее, чтобы помедитировать, отрешаясь от звуков, запахов, ото всего вообще. …И опять проваливаюсь в память. Тут я уже старше – лет мне наверное не меньше восьми, или девяти. Комната, большая, явно в богатом доме, немного мрачноватая, зато какие тут роскошные витражи! Через стекла льется солнечный свет, разбавляя строгую мрачность дубовых панелей, и ярче всего сверкают бабочки на витражах. Я знаю их названия, и подойдя ближе, вожу пальчиком по ярким стеклам, повторяя похожие на заклинания названия – Aglais io (павлиний глаз), Papilio machaon (махаон), Iphiclides podalirius (подалирий), Vanessa atalanta (адмирал), Parnassius apollo (аполлон)… Красивые, яркие, словно живые, вот-вот взлетят. В моей – то есть в комнате я-маленькой на потолке и стенах изображения тех же бабочек, они словно парят в небесной лазури. А еще бабочки на украшениях – заколках, бантиках. браслетах. подвесках. И за что же я так возлюбила эту пакость летучую? Шаги – легкие, но при этом уверенные. Запах духов, цветочных, но более ярких, и ваниль, неизменно она. Ласковые руки касаются моих плеч, обнимают, привлекая к себе, шуршит ткань платья, теплый ласковый голос… «Бетси… мне и папе надо уехать. Будь умницей». «Да, мама». Ощущение тепла и ласковой улыбки. «Ты у меня такая большая, и такая умница. Моя маленькая принцесса Бетси…» Близко-близко все еще размытое лицо, запах духов, мягкое прикосновение волос. щекочущее… Блять! Я рывком распахиваю глаза. Нет. Ничего. Никого. Только шебуршание крыльев в окне. Противный писк со стороны двери, потом поскребывание ключа. И вот дверь открывается, в мою обитель входят два крепких мужика в форме санитаров. Подходят ко мне, контролируют. Следом входит мужиковатая медсестра, внося низкий столик, а потом поднос с едой. О, обед. Или завтрак. Или ужин – хотя нет, скорей обед. Относительно можно понять время суток – по свету в окне тоже можно понять. утро, день или вечер. Со мной персонал не разговаривает – зачем? Я ж долбанутая ненормальная, натворившая дичи и теперь засунутая сюда. Меня это устраивает. Всех это устраивает. Под присмотром мужиков медсестра придвигает ко мне столик с подносом, я вижу, что там как минимум три блюда, и даже вроде как сок. И да, таблеточки. В отдельном стаканчике. Что ж, может они все же однажды помогут – и я перестану видеть и слышать эту тварь… Обед вкусный – суп, тушеное мясо с картошкой, ягодное желе, ну и на закуску – пилюльки. Запить – яблочный сок. Тем же манером, как зашли, посетители выходят. Я поднимаю голову, встречаясь взглядом с одним из них. Мужчина вздрагивает, но заинтересованно чуть подается ко мне. Крепкий, бритый наголо, явно бывший военный, серые глаза смотрят внимательно. Я разлепляю губы, словно вспоминая, как это: говорить, проталкиваю воздух, и раздается звук. Голос. Мой голос звучит. «Бабочка…» «Что?» Он не понимает, хотя слышит. «Что там, Джим?» «Она что-то говорит» «Да что может сказать эта ненормальная? Пойдем!» «Погоди!» Наклоняется ближе, а я с усилием, стараясь выговорить четче, повторяю. «Бабочка…» «Где бабочка?» Недоумение, легкое раздражение. «Окно. Бабочка. Там.» Подбородком показываю на окно, где продолжает шуршать непонятное что-то. Парень смотрит туда, потом подходит, встает на цыпочки, шарит рукой (!), и поворачивается ко мне. «Нет там ничего. Ни-че-го, слышишь? И не пытайся привлечь внимание или обхитрить нас. А то хуже будет ». Куда уж хуже-то? Я – связана, заперта, а в одной палате со мной что-то, от чего волосы дыбом! И эту пакость никто не видит и не слышит! Кроме – ха-ха! – меня! А я у нас – ненормальная! Психичка! Буйная с поехавшей “кукухой”! Парни уходят, скрежет ключа, писк. Всё, тишина. А, нет, не тишина – непонятная пакость принялась колотиться и шуршать с удвоенной силой. Сдохни! Сдохни уже, тварь! Меня почти разрывает от ненависти и ярости. Но потом начинают действовать таблетки и я погружаюсь в полусонное оцепенение. И опять вижу сны… … Теперь мне уже лет двенадцать. Какой-то праздник, все украшено бабочками (да вашу мать!), шарики, ленты, музыка, смех. На мне – нарядное платье, расшитое (сюрприииз!) БАБОЧКАМИ! И если я правильно понимаю ощущения, то на спине у меня тоже крылышки! Бабочки и среди украшений, да и живых более чем хватает – опять лето, солнце, и эта хрень порхает от цветка к цветку. Но я-ребенок радуется, веселится, и ее они совсем не раздражают. Вот пошли поздравления, рядом две высокие фигуры – шелк платье, цветочные духи, ваниль. ласковые руки, и другая: табак, выделаная кожа, какой-то одеколон, достаточно крепкий, но приятный. Поздравления, подарки, сладости, торт (в бабочках. Фу), в общем – все мило и очаровательно. А вот картинка меняется – родители куда-то ведут меня, мы спускаемся в явно подземные помещения, и торжественно вручают ключик из темной бронзы, с изображением бабочки. Что-то говорят, слов я не разбираю. но это крайне важно – я должна хранить ключ, и никогда-никогда не открывать дверь, к которой он подходит. Никогда! Эти слова врезаются в меня. Но мне не то что открывать. мне почему-то и подходить к двери близко не хочется. Почему-то я знаю, даже чувствую скорей, что то, что изображено на ней, это не любимые мной бабочки, это что-то жуткое и потустороннее. И я скорей предпочту поторогать слизня или жабу, чем вот это… Я открываю глаза – пакость притихла, может я смогу нормально поспать? За окном темно. Поздний вечер или ночь… Хорошо. Просто отлично. Внезапно лампы под потолком мигают, потом начинают моргать и тускнеть. Это плохо. На моей памяти так было раз – и после этого случая я отлеживалась на койке и в вязках, срывая горло в криках и визге. Это было… давно, но повторять сей чудный опыт у меня нет не малейшего желания. Дрянь на окне скребется сильнее, я пойти вижу, как словно призрачные мотыльки колотятся о лампу, она мерцает и пытается погаснуть. Полное ощущение, что они откуда-то летят, крупные, гады, и их все больше. Случайность? Ой не думаю… В комнате становится все темнее, и я уже чувствую прикосновения крыльев, меня передергивает от омерзения, эти гады даже садятся на меня, я чувствую их в волосах. касаются лица, шебаршат по ткани штанов и смирительной рубашки, я пытаюсь стряхнуть их, увернуться… Меня уже трясет. Моргнув, лампа гаснет, комната погружается в темноту, я слышу шорох сотен крыльев, хочется кричать, визжать, кататься по полу, но тело цепенеет, а горло словно сдавливает спазм. Меня охватывает леденящий ужас – надо кричать, звать на помощь, пусть потом вколят что-то, от чего я срать под себя буду, но пусть там будет свет и никаких, блять, сраных бабочек! И это придает мне сил, я ломлюсь. спотыкаясь к двери, колочусь об нее, ору, визжу, пусть, пусть сделают укол, но заберут меня отсюда! Сработало – скрежет ключа, значит второй замок отключился, вламываются дюжие парни. я огребаю несколько затрещин, продолжаю биться, меня выволакивают наружу, господи, в коридоре – свет! Аллилуйя! Укол, и свет меркнет перед глазами… Плевать… Значит, уложат в другом месте. Не здесь. Не здесь… … И опять сон – мне уже сколько? Шестнадцать? Точно, барышня, красавица, с неугасшей любовью к бабочкам. Я стою перед той самой дверь. сжимая в руке ключик. Почему я тут? Случился глупый и нелепый бунт против родительской воли – я решила доказать, что не верю в эти суеверия, это просто какая-то дурацкая традиция с дверью и ключом. Идиотка, если бы я только знала… И вот, дождавшись когда родители уснут, я спустилась сюда. Ключ легко провернулся в замке и двери сами начали раскрываться, бесшумно и неотвратимо. У меня еще был шанс все исправить. но моя гордыня и самоуверенность привели к тому, что случилось дальше… Из открывшейся между створками щели вылетел… мотылек. Да, немного необычно крупный, бледный, покрытый словно мехом. За ним другой, третий… Их становилось все больше и больше, они как каша из горшка. напирали на раскрывавшиеся все сильнее створки. В какой-то момент я запаниковала, но уже было слишком поздно – как будто что-то по ту сторону дверей навалилось и мотыльки сос транным скрежетом и скрипом и шорохом повалили словно густой дым. В панике я побежала наверх, отмахиваясь от бабочек, само прикосновение которых вызывало у меня отвращение и ужас. Я надеялась, что родители справятся! Но нет… То, что приняло вид роя бабочек, оказалось сильнее… Жуткая тварь атаковала верных слуг и родителей, и буквально растерзало их. Наверное, в ту ночь мой рассудок все же пошатнулся – потому что прибывшие полицейские нашли меня возле окровавленных трупов, бормочущую что-то про бабочек. Меня забрали сперва в полицию, а потом – под грузом неопровержимых доказательств, сюда. В Аркхем… Я с трудом разлепила словно налитые свинцом веки. Пошевелилась. Ага, прикрутили. Опять неделю держать будут, пока не успокоюсь. Все тело болит, болят руки, саднит горло. Ничего. Зато тут горит свет. Тут – безопасно. … Через полторы недели меня возвращают обратно. Здравствуй милый дом! То есть родная палата. Странно – здесь тихо. Неужели? Эта скотина подохла? В палате пахнет дезинфекцией и немного цветами. Это успокаивает, и я устраиваюсь на полу, чтобы видеть окно. Скоро весна, хотя мне по сердцу больше зима и осень. Потому что в это время нет никаких бабочек. День идет за днем, я понемногу привыкаю к безопасности, никто не шуршит и не скребется на окне, меня начинают считать чуть менее опасной. Хотя из палаты никто не выпустит, даже мечтать не стоит. … Это случается ночью. Светит лампа – это привычно и правильно, это безопасно. А у меня почему-то бессонница, скорей уж какая-то полусонная одурь, и не спишь и не бодрствуешь. Наверное, от таблеток так. А может просто полнолуние. И вдруг… Словно что-то промелькнуло по палате. Легкая тень. Небольшая. Быстрая. Я вздрогнула. Потом еще – и еще. И еще. Язык словно отнялся. Меня сковал ужас – такой, как в ту роковую ночь. Расширенными от ужаса глазами я смотрела как через какую-то щель в палату через окно протискивается мерзкий мохнатый мотылек… … Меня зовут Элизабет Кэйтилин Шарп. Мне двадцать три года. Я, согласно заключению экспертов и психиатров, опасная психопатка. Меня следует содержать исключительно в палате для агрессивных и буйнопомешанных под тяжелыми психотропными препаратами. Я убила свою семью и пыталась заявить, что это якобы сделало чудовище в виде бабочки. Мой срок – не имеет ограничений. Здесь, в этой клинике, я проведу всю свою жизнь. Впрочем, она не будет слишком долгой. Тварь нашла меня. Она умеет ждать. Хорошо умеет. Однажды я допущу ошибку. И вот тогда она утянет меня в Ад. Papilio Daemonum. То, что никогда нельзя было выпускать в мир…