- - -

Один. Один на всем побережье. Беглый взгляд — один на краю земли. Всю жизнь. Море — единственный собеседник. Шептало на рассвете, когда волны гладили мокрый песок и солнце, нехотя, проклёвывалось сквозь перламутровую дымку. Кричало в бурю, вздымаясь в ярости, будто проклинало небо и всех, кто оставил его одного. Дышало ровно и глухо в глубокую ночь, и он прислушивался, как к голосу живого существа, с которым не нужно слов. Он любил его таким — разным. Особенно — в тумане. Когда всё теряло очертания, и даже собственное тело казалось призрачным. Туман подступал медленно, как старость: сперва — лёгкой пеленой, потом — плотной вуалью. Сквозь него не видно было ни горизонта, ни звёзд, только слабое отражение собственного света, гаснущее где-то вдалеке. Люди проходили мимо. Иногда. Редко. Никто не обращал никакого внимания. Никто не смотрел. Они отворачивались, будто стыдясь его слабости, его бесполезности — старый, согбенный, ненужный. Ветер трепал полы их одежд, и они торопились, уходя с побережья. Иногда казалось, что он всё забыл. Зачем он здесь, как давно. Был ли кто-то, кого он когда-то любил. Были ли у него руки, сильные, крепкие — чтобы строить, держать, спасать. Боль приходила по ночам — не физическая, но та, что садится на грудь и не даёт дышать. Одиночество, разлитое внутри, как ртуть: собраться в каплю — не может, исчезнуть — тоже. С каждым годом всё тяжелее. Всё труднее хранить свет. Старый, просоленный морем, пронизанный всеми ветрами, забытый, но всё ещё живой. Всё ещё светящий. И корабли шли на этот свет — сквозь штормы, сквозь ночь, сквозь страх. Сквозь седеющие туманы, обнимающие старый маяк.